Было - не было. Часть вторая

Я лежу, закрыв глаза, выравнивая дыхание, ловя остатки вышибленного из мозгов кайфа в подергивающихся затихающей дрожью мышцах. Под спиной влажно, на животе — еле теплые полупрозрачные сгустки, ты все еще сидишь на мне верхом и дышишь тоже часто и рвано. Открываю глаза и говорю негромко: — Слезь. — Макс… Поддаю задом вверх и вбок, как норовистый конь, скидывая тебя, и оглядываюсь, чем бы вытереться? Не футболкой же, в которой я потом в город поеду… К черту! Сажусь на край постели, тяну угол простыни, ничего, с собой заберу и постираю. Натягиваю джинсы и вижу, что ты тоже сползаешь с кровати. — Куда? — С тобой. У меня чуть дергается угол рта: — Ник, я сам. Запускаешь пальцы обеих рук в волосы, пытаясь причесать свое черное воронье гнездо. — Конечно сам, малыш… Я просто рядом постою. Ты меня ниже, и смотреть, надменно приподняв подбородок, тебе куда удобнее, чем мне. И даже чуть откинув голову назад, потому что стоим мы совсем близко. — Это мой отец, и наши с ним разборки, не суйся. Протягиваешь руку и аккуратно отводишь у меня с лица несколько тонких прядей, налипших на скулу. — Макс, это я тебя развел, вместе и разберемся. — Если будешь рядом стоять, стой молча. Прихватываю с подоконника зажигалку и выхожу в прохладный утренний туман, расползающийся под первыми солнечными лучами. Отец сидит на лавочке возле туи, посаженной еще дедом и прикрывающей пятачок перед домом от любопытных соседских глаз. Локти в колени, смолит «Яву» и смотрит ровно перед собой. Подхожу и встаю рядом. Тоже закуриваю, глядя на его лицо, — желваки по скулам ходят. Бесится. — Пап… Молчит, только затяжка глубже обычного, бумага трещит. — Пап, извини, что так вышло… Он резко выдыхает дым и поднимает на меня взгляд. — Макс, когда люди вынуждены в ограниченном пространстве… сосуществовать… каждый придерживается определенного кодекса поведения. Тебе это не было известно? Я смотрю ему в глаза и никак не могу понять, чего там больше: презрения? Злости? Ненависти? — Для тебя ж не новость, что я гей. — То, что я знаю, не значит, что должен на это любоваться! Почему детям всегда стыдно, когда родители застают их за этим? Даже самым-самым традиционным детям? Да, мне тоже стыдно… а с другой стороны, я злюсь, и потому с языка чуть не срывается вопрос: что, так красиво, что прям стой и любуйся? Но я не хочу хамить, я хочу как-то помириться… — Пап, я сказал, извини. Ты прав… Но, кажется, он меня не слышит. — Отдельно живешь ведь, вошел в квартиру, дверь закрыл и развлекайся! Нет, надо показательное представление устроить было, да?! Он давит бычок, словно это ядовитая змея, и вскакивает на ноги. — Ты хоть раз вообще видел, чтобы мы с матерью… — запинается, ну да, он-то правильный человек, он-то понимает, что это — неприлично! Даже вслух произносить — неприлично, и все! Слышу, как за спиной негромко скрипят ступеньки лестницы, тоже доски бы поменять… Но отец туда не смотрит, значит, не мама. Ты решил поближе постоять? — Ты никогда ничего не видел, так? Потому что есть нормы приличия, и в нашем доме их всегда соблюдали! На секунду прикрываю глаза и думаю, что вообще не помню, когда отец последний раз целовал маму, даже простым дежурным в щечку, или когда приносил цветы… и не успеваю заткнуть свой болтливый рот… — Да вообще удивляюсь, откуда я на свет-то появился, святым духом не иначе… Зря я это сказал. И раскаиваюсь еще до того, как в скулу прилетает мощный хук. В голове взрывается тупая боль, но это херня… не херня то, что боковым зрением я ловлю движение и еле успеваю выбросить правую руку, чтобы зацепить тебя за предплечье и сгрести в охапку… — Ник, сдурел?! Дергаешься, пытаясь вырваться, но я только сжимаю захват крепче. — Красавцы… — цедит отец, и лицо у него краснеет. — Собирайтесь и проваливайте. У тебя подрагивает верхняя губа, как будто сейчас оскалишься, по щекам некрасивые яркие пятна румянца. Резко выдыхаешь и перестаешь вырываться. — Дядь Лень, если бы Макса с девкой застали, тоже приложили бы? — Ты не девка. — Точно, я не девка… А если б он меня трахал? Ну, если бы он сверху был? — Я в ваших пидорских штучках разбираться не намерен! — Ясно… Тогда бы тоже не врезали… Так дело в том, что Макс снизу? Лучше бы ты вырывался, но молчал… Отец белеет на глазах: — Дело в том, что у меня сын — подстилка! Теперь ты сжимаешь пальцы у меня на плече, потому что это как под дых… Обманывать некого, я ж знал, что он думает, но не ожидал, что скажет, вот так, вслух… Мне нужна пара секунд, чтобы перевести дыхание. И я тяну тебя в сторону дома: — Пошли. А ты подаешься вперед и тихо говоришь отцу в лицо: — Вам легче будет, дядь Лень, если я скажу, что Макс не всегда снизу? Не знаю, чем бы все это закончилось, не проснись мама. Она не дура и быстро замечает и красноту у меня на щеке, и твое напряжение, и холодность отца. Но мы трое так старательно делаем вид, что ничего не произошло, что, в конце концов, она сдается. — Леня? — Людочка, все нормально. — Макс? — Все в порядке, мам. Она смотрит на тебя: — Никиту спрашивать, я так понимаю, вообще бесполезно? Ты молча улыбаешься. Мама вздыхает: — Ну, как хотите… Я пошла завтрак готовить. — Мам! Мы прямо сейчас поедем, так что, только на вас… с папой. — Что еще за номера? Чаю выпить и кашу съесть времени нет? Чувствую, как твоя ладонь осторожно гладит мою лопатку. Ты стоишь за мной, и это никому не видно. — Теть Люд, правда, нету времени. Мы ж еще вечером хотели, вчера… Она качает головой и молча уходит на кухню. Собраться — дело пяти минут. В последний момент вспоминаю и сдергиваю с матраса простыню, сворачиваю и запихиваю в свой рюкзак. До станции идем молча. По асфальтовой дороге до ворот — въезда на территорию садового товарищества. Мимо вытоптанного на поляне импровизированного футбольного поля с пустыми арками ворот, почему-то сетка, сколько не навешивали, здесь не задерживалась. По тропинке в темный даже солнечным утром ельник. Через березняк к путям, по насыпи вдоль череды шпал. Маленьким я пытался ходить по самим путям, хотя бабушка ругалась и запрещала, но продлилось это недолго, я быстро рос, и скоро шаг стал слишком велик для расстояния между пропитанными мазутом балками, и я опять перебрался на насыпь. На платформе под медленно распаляющимся солнцем — мы с тобой и крепкая бабуля с корзиной, на которую накинута марля, не разобрать, что там, яблоки, ягода? То ли к внукам в город, то ли на узловую станцию, на рынок торговать… Электричка бодро и пронзительно свистит, подкатывая к платформе. И в вагонах тоже пусто, правильно, никто не уезжает с огородов утром в воскресенье. Сажусь лицом по ходу, на деревянную, крытую облупившимся прозрачным лаком скамейку. Ты пережидаешь короткий рывок, с которым трогается поезд, и садишься напротив. Смотрю на получившуюся чересполосицу, я в голубых джинсах, ты в черных, мое правое колено упирается в стенку вагона — голубой, твое левое колено между моими — черный, мое левое колено — голубой, твое правое, вплотную прижатое к моему — черный… Ноги у нас с тобой слишком длинные, что ли? Дед как-то в одну из последних наших с ним поездок за город тихо бухтел и ругался от станции до самой калитки на участок: развернул ходули, внучек, лось молодой, не угонишься! Смотрю в твои глаза, сейчас почти безмятежные, и спрашиваю: — Чего ты кинулся? — Когда? — На отца. Вздыхаешь, вытягиваешь свои «ходули» под мою скамейку, наклоняешься и ставишь локти на мои колени, а подбородок на сцепленные кисти, глядя снизу вверх. — Не могу слышать, когда про тебя так… — Ник, ты сам все это заварил. — Да. — Я повелся. И отец повелся. А ты на него кинулся, когда он сорвался. — Да. — И где логика? Качаешь головой и улыбаешься: — Нет здесь логики, мальчик мой. Я откидываюсь на жесткую спинку сидения и прикрываю глаза. Правильно, какая, к ебеням, логика? Ты просто делаешь то, что хочешь. Как всегда. И на хер логику. Не хочу думать, не хочу чувствовать. И когда мы добираемся от вокзала до метро, понимаю, что этот день, скорее всего, просплю. Есть такая милая особенность у моего организма — восстанавливаться в полной отключке. Меня накрывает дремой еще в вагоне, с первым же «Осторожно, двери закрываются!», ты будишь меня на переход, как я тебя вчера, и ведешь, все такого же полусонного, по дворам до подъезда. Бросаю рюкзак на пол в прихожей, полминуты в ванной — сполоснуть руки и лицо, и вот я уже на диване, а еще через минуту меня здесь нет. Когда просыпаюсь, за окном вечер. Я чувствую это, даже не открывая глаз. Запахи, звуки, воздух — другие. Правую руку покалывает иголками, отлежал, что ли… Дверь в комнату прикрыта. Должно быть, ты не хотел меня шумом будить. Переворачиваюсь на спину, сгибая углом колени и разминая кисть. В голове почти пусто. Нет, я все помню, но мыслей нет. Почти. Кроме единственной. Вот я и остался один. На кухне звонко грохает упавшая в раковину ложка… или вилка… Не один. Один на один — с тобой. В груди тянет от пустоты и холода, а кожу охватывает жаром. Если бы лед умел гореть, наверное, горел бы так. Слышу шум льющейся воды, звенящей по дну пустого чайника, и вдруг понимаю, что все тело подрагивает, как в лихорадке. Тихо поднимаюсь и иду под душ. Оборачиваешься на звук шагов, ловишь меня взглядом и тут же гасишь его, опуская ресницы. Вода, обычно приносящая мне умиротворение, на этот раз соскальзывает с рук и плеч, как будто по панцирю… Никого. Только ты. Только я. Ты этого хотел. А я? Подставляю лицо под прохладные струи. Я хотел этого пять, шесть, семь лет назад, да не просто хотел, я так жил, и ты тоже. К черту все… Выхожу из ванной, обернувшись полотенцем. Ты стоишь в дверях кухни и куришь. Выпускаешь плотную сизую струйку дыма и смотришь прямо в глаза. Тебе мало… мало того, что я сдался. Я должен тебя позвать? Хорошо. Облизываю пересохшие губы и зову: — Иди сюда. Отворачиваешься только на секунду, ткнуть сигарету в пепельницу, и идешь ко мне. — Горячий… Берешь ладонями мое лицо и ласкаешь языком, тонкими мокрыми штрихами — по краю челюсти, по скуле, виску, длинно — по брови, коротко — переносицу, медленно — губы… Целуешь, глубоко, долго, все плотнее прижимаясь, придавив ладонью мой затылок… даже не лижешься — сосешься, постанывая и слабо толкаясь бедрами… Опускаю руку тебе в пах, сжимая прямо сквозь джинсу, коротко вскрикиваешь и больно дергаешь мои волосы… Шепчешь: — Пошли, малыш… Давишь ладонями на плечи, заставляя отступать спиной вперед, шаг за шагом, пока мне по икрам не бьет низкий край дивана. Господи, как хорошо ни о чем не думать, просто чувствовать… Твой рот, больно засасывающий кожу на шее, пальцы с нажимом пересчитывающие ребра, ладони, обжигающие ягодицы, мнущие, тянущие их в стороны, зубы, прикусывающие соски, и снова рот — уже на члене… Берешь сразу глубоко, как и целовал, и теперь вскрикиваю я, скользя головкой по твоей гортани, и еще раз, почти отчаянно, когда ты глотаешь, раз, второй, третий, давясь, но лаская глоткой… и со всхлипом выпускаешь… пережимаешь у основания, толкаешься кончиком языка прямо в уретру, а пальцем проезжаешься по анусу… Стоять в коленно-локтевой, дрожа и покрываясь испариной под твоими ласками, ты готовишь меня долго, засасывая кожу, запуская язык и пальцы все глубже, растягивая края моей дырки все шире… пока я не выстанываю: — Ник… пожалуйста… Ощущать, как ты вдавливаешься, медленно, но безостановочно, как твоя головка, больно распирая, протискивается в мой зад, я отвык, твою мать… я отвык, но даже не пытаюсь отстраниться, я хочу тебя… Как ты проскальзываешь, наконец, глубже, и плавно въезжаешь до упора, выдыхая широко открытым ртом… ты тоже отвык… от меня… Раскачиваться от мерных толчков, все набирающих силу и скорость, гнуться в пояснице под твоими ладонями, содрогаться от руки, проезжающейся по взмокшей спине и давящей шею — ниже, еще ниже… Лечь грудью на покрывало, разводя ноги все шире, и чувствовать тебя глубоко до боли, цепляться за край постели и дышать, дышать, в унисон с тобой, и стонать тоже в унисон, и подмахивать, и тонуть в раскаленном мускусе смешавшегося пота… Вскрикнуть еще раз, когда твои пальцы жестко стискивают плечо, думать, что сейчас ты снова придавишь как капканом, но ты дергаешь назад и вверх, поднимая меня на колени, пропустив левую руку под мою, фиксируя в жесткий захват и вцепившись в мои лохмы, правой сдавливая горло, а членом тараня простату, и все, что я могу — это цепляться за твои предплечья, выгибаться и хрипеть, истекая жаром, потом, смазкой, задыхаясь, содрогаясь и кончая… и чувствуя, как тебя тоже срывает с ритма, как ты долбишься уже почти в судорогах и взрываешься внутри, обжигая спермой и разжимая хватку на моей шее… Вдыхаю воздух, дерущий глотку как теркой. Откидываю голову тебе на плечо, потому что и стоять так я могу только потому, что ты не расцепляешь рук. И слышу тихое: — Я люблю тебя. И отвечаю: — Я тоже.