Было - не было. Часть вторая

Сколько себя помню, а помню я себя давно, всегда прекрасно плавал. В памяти осталась поездка на море, в Лазаревское, когда мне было лет пять. Могу закрыть глаза и как вживую увидеть крупную разноцветную гальку под прозрачной голубой, как топаз, водой, неспешно накатывающей на кромку пляжа. Я вытаскивал самые красивые камушки и складывал возле нашего тонкого фланелевого одеяла, а потом в глубоком недоумении, граничащим с искренним детским горем, рассматривал сухие серые окатыши, утратившие всю прелесть тонкого рисунка и богатство красок. И никак не мог понять, как это выходит. А потом мама взяла несколько камушков, пошла со мной к воде и опустила в нее раскрытую ладонь, и тусклая галька снова вспыхнула искрами, а я подумал, что это волшебство, только никак не мог решить, чьего колдовства тут больше, мамы или моря… Тогда же я понял, что совершенно не боюсь воды. Она легко держала, смывала с кожи солнечный жар, а самым восхитительным было ощущение волны, незаметно поднимающейся и опускающейся, плавно прокатывающейся под тобой, дышащей, живой и бесконечной. Меня не пугала недостижимость дна. Когда отец впервые зашел со мной на глубину, ему там было по грудь, а мне — ясное дело! — хорошо с головой, он сказал: «Расслабься и разреши воде тебя поднять. Ничего не бойся, я рядом, просто вам надо подружиться». И разжал руки. Меня накрыло морем, как огромным тяжелым куполом, оглушив и лишив зрения, но я был доверчив, а потому просто задержал дыхание и не открывал глаз, как велел папа. И почти сразу почувствовал, что меня выталкивает на поверхность, мягко и бережно, словно на огромных ладонях, поддерживающих под голову и спину. По закрытым векам ударило яркое солнце, а лица коснулся воздух, и я засмеялся, когда длинная волна слегка плеснула в затылок и прошла под шеей, лопатками, поясницей, проскользнула по рукам и ногам, оставшимся в воде… Позже обнаружилось, что я умею то, чему никто и никогда меня не учил: я двигался в воде как рыба, мог плавать очень быстро и долго, не уставая. В реке или на море тело инстинктивно приспосабливалось к скорости и направлению течения, а в бассейне я словно нутром чуял, когда иссякает энергия от мощного гребка брассом, но позволял воде протащить меня вперед еще немного, и она, как будто в награду за доверие, делала мое скольжение легким и бесконечно длинным… Может, в прошлой жизни я был дельфином? А еще позже я понял, что в жизни бывают моменты, когда можно довериться течению, даже если стоишь на земле. И я доверяюсь. На дворе август, и есть еще пара недель, прежде чем начнется круговерть с новым расписанием, собраниями, классами, партами, учебниками, планами и методичками. Я часто просыпаюсь раньше тебя — да почти всегда! — и подолгу лежу, разглядывая твое лицо. Резкие тонкие морщинки в углах рта, раньше их не было, и жесткую даже во сне складку губ. Все-таки ты изменился, как и я, наверное. Мы часто сидим на кухне по утрам. Ты — хмурый спросонья, тянешь кофе, я — нахально-бодрый с пробежки, пью чай. Время от времени взрыкивает холодильник, и я смеюсь, потому что ты сидишь к нему спиной и каждый раз вздрагиваешь, почему-то только по утрам, днем и вечером словно и не слышишь этих звуков, а ты в ответ тихо шипишь сквозь зубы. Всегда злился, если я смеялся над тобой. Мы ходим на прогулки по длинной липовой аллее. Долгие летние прогулки, неспешные и не имеющие никакого смысла, кроме одного: я веду тебя теми дорогами, которыми годами ходил здесь без тебя. До смотровой на Лужники, к паркам МГУ, к цирку и детскому музыкальному театру Сац с синей птицей, распахнувшей крылья, на крыше, и обратно, уже по проспектам, Университетскому или Вернадского, а дальше по Ленинскому, до самого дома… Я не хочу помнить, как было больно ходить здесь одному, теперь я буду помнить, как мы гуляли тут вместе. Я нахожу в справочнике, огромном потрепанном фолианте с тонкими страничками, адрес какого-нибудь музея, и волоку тебя туда. Ты неплохо разбираешься в живописи, — черт знает, кто тебя научил, — и в Третьяковке или Пушкинском бродишь уже почти умиротворенный. Ну, насколько к тебе вообще применимо это слово. Зато, в отличие от меня, настоящих музеев не любишь. В палеонтологическом зависаешь лишь у скелета огромного доисторического крокодила и рядом с саблезубыми тиграми, и ржешь над нереального размаха оленьими рогами на стене. В музее Востока тебе нравится только то, что в переходах и узких закоулках почти никого нет, и когда мы пропускаем вперед шумную компанию подростков-школьников во главе с экскурсоводом, ты вдруг крепко стискиваешь мои плечи захватом сзади и, как сумасшедший, лижешь шею и горячо выдыхаешь в затылок. Нам на двоих уже за полтинник. И теперь вместо юного пыла, позволявшего доходить до полуобморока от одних только поцелуев, наши тела горят какой-то ненасытной звериной жаждой. Мы не вспыхиваем, когда касаемся друг друга. Мы просто постоянно пылаем, словно пытаемся нагнать прошедшие семь лет… Этого жара так много, что он плещет через край, и одного раза в сутки отчаянно мало, потому что хочется почти все время. Дьявол, я помню, как меня ломало по сексу с тобой, когда мы расстались, но чтобы выкручивало до не могу, когда два-три раза в день, не считая зажимов у стеночки по всей квартире, мимолетных и не очень ласк и взаимной дрочки… И странно только одно: почему на улице в нас не тычут пальцами и не зовут милицию — арестовать на пятнадцать суток за развратные действия в общественном месте? Мне кажется, что непристойными следует признать даже просто твои взгляды, не то, что касания рук… да и мои тоже… В квартире больше нет мест, где бы мы не трахались, как ополоумевшие кролики. Я не могу представить позу, которую бы мы не пробовали или не планировали опробовать, дай только время. Но как бы не возбуждали тебя и меня эти эксперименты, самый невероятный секс получается, когда мы смотрим друг другу в глаза… Мы раздеваем друг друга наощупь, стягивая футболки или расстегивая рубашки и джинсы. Медленно скользим пальцами друг другу по лицу, шее, груди, тремся стояками о подставленное бедро, притискиваемся кожей к коже, царапая ногтями спины, — и не разрываем взгляда. И от того, что ты видишь в моих глазах, а я в твоих, заполошно колотятся сердца… Мы опускаем веки, только целуясь, и снова распахиваем их, как только размыкаются губы. Я ложусь на спину и раскидываю руки, цепляясь пальцами за простыню, я не буду держать тебя, ты никуда не денешься и так… Потому что мой член пульсирует не столько от того, что по нему размеренно ходит твоя ладонь, сколько в такт твоим пульсирующим зрачкам… Ты выдавливаешь себе на пальцы смазку и неторопливо ведешь ими между моих ягодиц. Не знаю, каково тебе, но есть что-то немыслимо интимное в том, чтобы смотреть в глаза человеку, одной рукой прижимающему твое колено к постели, а второй растягивающему твою задницу… потому что самая крошечная эмоция — напоказ, для тебя, мне нечего скрывать… А ты пьешь каждый стон, каждый вскрик жадно, словно вытягиваешь из меня жизнь… Ты держишь ствол у основания и толкаешься, сначала только головкой, дразня и меня, и себя, но постепенно входя все глубже, и вскидываешься вместе со мной, задевая простату, потому что глаза в глаза — это значит не просто смотреть, это значит зеркалить… Проталкиваешься дальше и начинаешь плавно раскачиваться, вперед и назад, внутрь и наружу, и вот уже входишь почти на всю длину, и выходишь почти до конца, а потом выскальзываешь совсем и толкаешься обратно, в растянутое, не успевшее закрыться отверстие, пошло шлепаешь мошонкой мне по заду и коротко захлебываешься, тоже вместе со мной… Бьешь быстро и резко, тянешь мою руку вниз, кладешь на мой же член, и шепчешь: «Подрочи для меня». А там и без дрочки все стоит так, что налитый ствол плотно прижат к животу, и я шепчу в ответ: «Кончу… сразу…». Сгибаешь руки, опускаясь почти лицом к лицу, и выдыхаешь: «Кончишь, когда я скажу, мальчик мой…», и я чувствую, как ярко краснеют мои щеки и шея… Ты и правда не даешь кончить быстро, и дотрахав меня почти до самого края, вдруг замираешь на секунду, и когда я с громким стоном поддаю навстречу, намертво пришпиливаешь ладонями бедра, выходя так медленно, что я ощущаю растянутыми стенками рельефно вздувшуюся вену, и мучительно тянусь вверх, к тебе, не хочу отпускать, хочу, чтобы ты остался внутри… Пара минут, когда ты по миллиметру покидаешь мое тело и по миллиметру снова заполняешь его, это инквизиторская пытка. Я хочу тебя до боли, и ты видишь эту боль, потому что глазами не соврать… И только поймав короткую судорогу, кривящую мои закушенные губы, ты, сжалившись, снова ускоряешь толчки… И вот теперь удерживать взгляд становится труднее всего. Ты долбишь так мощно и точно, что я не могу сфокусировать взгляд, но ты стискиваешь мои плечи и рычишь: «Смотри на меня!». И трахаешь мою душу до тех пор, пока у меня не закатываются глаза, и только тогда отпускаешь за край, шепнув: «Кончай, малыш…». И первое, что я вижу, возвращаясь, серый штормовой ветер в твоих радужках, ветер, который целует меня глубоко и нежно. *** Кладу пальцы на трубку телефона и пару минут сижу, чувствуя, как согревается под ними пластмасса. Меньше всего мне хочется ссор и скандалов. И почему мне кажется, что они обязательно будут? — Алл-л-лё? Ленка наверняка прижала трубку ухом к плечу, ей некогда, она занята и вечно делает по три дела сразу. — Привет, сестричка! — О, привет, братик… Че-та случилось? — Да… ну как сказать… — Макс? — голос у нее становится напряженным. — Нет, все живы-здоровы, Ленк! — Тьфу ты, пропасть, охренел меня пугать?! Чего у тебя? — Ник вернулся. Пауза. Шебуршание и детский писк. Глубокий вздох. — Так… Вернулся. — Ну… да. — И ты опять с ним. — Да. — Ясно. А мальчика своего послал, да? — Ленк… — А чо «Ленк»-то? Послал? — Да. Она звонко прищелкивает языком, как обычно, когда сердится, но сделать ничего не может. — Понятно. — А еще нас отец застукал… — Господи, Макс, вы что, трахались в прихожей, не закрыв в квартиру дверь, что ли? — Нет, на даче. Мы на веранде ночевали… Она молчит с полминуты, потом снова вздыхает. — Насколько я знаю, братец, ты эксгибиционизмом никогда не страдал. Твой драгоценный постарался? — Ленка… Если я тебе скажу, что пиздец как счастлив, ты поверишь? На этот раз она молчит довольно долго, я слышу издалека голос Кольки, ее парня, почти уже мужа, вроде, что-то насчет того, что бутылочка нагрелась, и он сейчас принесет. — Знаешь, Макс… поверю… Только, ты уж извини, я в эту хрень про нельзя-два-раза-в-одну-реку тоже верю. А ты, похоже, решил попробовать. И ничего хорошего лично я от этого не жду. И от твоего любовника тоже, просто чтоб ты знал… Я представляю, как она хмурит тонкие, ровно выщипанные брови. — Ленка… река всегда одна и та же… — Ну конечно… Да иду я счас, не вопи! Извини, это я Кольке… — Я понял, это ты извини, сестренка, беги! Целую тебя! — И я! Я слушаю гудки отбоя в трубке и понимаю, что и правда — счастлив.