Было - не было. Часть вторая

Кончается август и начинается сентябрь. И с ним, наверное, самая спокойная полоса в моей жизни. Это странно. В том прошлом, где мы с тобой были порознь, я думал, много думал: если ты вернешься, как это будет? Потом я думал: если бы ты вернулся, как бы это было? А еще позже я перестал в это верить. Но ты вернулся. И своротил все с ног на голову. Даже считать не буду, в который уже раз. Я чувствую вину. Вину и стыд. Перед Котом, и ребятами, и родителями. За то, что оттолкнул, бросил, не боролся, сдался, не сохранил. И за то, что так безоглядно счастлив сейчас — тоже. Почему-то всегда, когда дело доходило до выбора, ты или весь остальной мир, я выбирал тебя. Не получалось, хоть убей, совместить эти две грани, никак не получалось. Ты всегда был по одну сторону, а мир — по другую. Ты мог быть жесток, злобен и неправ. Ты не выбирал средств и не думал о том, чью душу, кроме моей, ты еще порежешь, чьи принципы и убеждения покрошишь, кому и какую боль доставишь. Но, в конце концов, я все равно всегда выбирал тебя. Гораздо позже я спрошу себя, был ли прав в этом? И снова не буду знать, что ответить. *** Вообще-то я собирался вытащить тебя на очередную встречу с прекрасным. Но пройти мимо дивана к полке, чтобы поставить на место книгу, ты мне не дал. И вот почти час спустя мы валяемся на разворошенной постели и курим. Судя по тому, что твои пальцы поглаживают и ползут по моему бедру все выше, — перед вторым раундом. — Мне скоро в школу. Ты кашляешь: — Блин, Макс… Второгодник чертов, я чуть дымом не подавился… — Я серьезно, между прочим… — Я тоже. — Ник, что ты делать будешь, когда у меня работа начнется? Ты пускаешь колечки, глядя в давно не беленный потолок. В углу, где стена комнаты общая с ванной, старое пятно от протечки. Даже не помню, сколько лет прошло, как соседи сверху свернули кран и затопили два этажа. — Да найду, чем заняться. — Например? — Да хоть в банк устроюсь… Сейчас, вон, их как грязи скоро будет. Я от удивления даже приподнимаюсь на локтях: — В банк? Господи прости, кем?! — Да кем-нибудь. — Тоже мне финансист… Ты смеешься: — А еще титан и стоик[1]. — Да ну, я серьезно. Ты ж на одном месте не усидишь и от безделья загнешься. Затягиваешься, докуривая почти до самого фильтра, — и как только пальцы не обжигаешь каждый раз? — и тушишь бычок в пепельнице. — А если серьезно… Ты не думал, чтобы действительно отсюда уехать? — Ник… — Макс, я тоже серьезно. Ты не в первый раз заводишь этот разговор. А я не хочу его, разговора этого клятого, потому что… — Ну? Мальчик мой, объясни хоть раз четко и внятно, почему нет? Да. Потому что я сразу ответил тебе «нет». — Я не хочу отсюда уезжать. Ты поворачиваешь голову и внимательно рассматриваешь меня, как будто в моем лице за последние пару минут могло появиться что-то новое. Взбиваешь подушку повыше и опираешься на нее плечами. Не знаю, оттого ли, что так удобнее твоей спине, или тебе самому — чтобы смотреть на меня сверху. — Почему? — А почему ты хочешь уехать? — Блин, Макс, потому что там — совсем другая жизнь! Там тебя не посадят по сто двадцать первой![2] — Ее отменили. — Да! Пару лет назад! — Ну не пару… — Макс, вот ты баран упертый! Здесь никогда не будет хорошо, здесь всегда будет какая-нибудь жопа, ты же не хуже меня знаешь! Не одно, так другое, не статья, так Гулаг[3], не Гулаг, так революция… — Ну какой счас нахер Гулаг, окстись! — К ебеням Гулаг, мы его не видели, и похуй, что там твой двоюродный дед сгинул, да? Ладно! Но танки, кровь и Белый дом — это почти вчера было, забыл? У тебя глаза почти бешеные. Холодные и злые. — Сейчас у меня есть деньги, чтобы поехать в Европу и там устроиться. Через несколько лет получить гражданство и открыть дело… Я тоже начинаю злиться. Может потому, что ты во многом прав, не знаю. — Какое дело, Ник? Какая у тебя такая гениальная задумка, на которую там можно будет кормиться? Ни у тебя, ни у меня нет такой профессии на руках, чтобы мы там были нужны! — В пизду профессию, Макс! У меня связи есть, придумаем что-нибудь. Теперь я начинаю закипать по-настоящему… — К Марку на поклон? — Да при чем здесь… — Да при том, что все твои связи — оттуда! Скажи честно, тебе одного раза не хватило? Привет, родимые грабли, вы ждете меня как раз на том же самом месте! Откидываешь голову назад, закрываешь глаза и шумно тянешь воздух. — Я не буду жить на те твои связи, ясно? Я не хочу оставлять тут родителей, а тащить их в никуда — безумие! Мне нечего там делать… — Хорошо… Брэк! — ты открываешь глаза, снова почти спокойные. — Но ты же не знаешь, о чем говоришь, хороший мой… Почему так категорично? Перебрасываю через тебя руку и тяну зажигалку. Я не умею остывать враз, как ты. — Потому что я хочу остаться здесь! Ты молчишь, пока я прикуриваю, пока делаю первую затяжку и выпускаю дым. Потом киваешь: — Спросил как-то маленький червячок у папы-червяка: «Папа, правда, что есть червячки, которые живут в яблоках?». «Да», — ответил папа. «И в грушах?». «Да», ответил папа. «И в сливах?». «Да», — ответил папа. «А что ж мы тогда с тобой в дерьме живем?» — закричал червячок. И папа ответил: «Есть такое понятие, сынок… Родина!». Так? — Да хоть бы и так… — гонор с меня слетает, но соглашаться все равно не хочу. — Точно баран… Давай хоть съездим, посмотришь, ты же в загранке никогда не был. Я мрачно фыркаю: — Тебе анекдот рассказать, чем отличается туризм от эмиграции? Ты закатываешь глаза и сползаешь по подушке ниже: — Макс, ну давай хоть просто так туда съездим! — Куда? — Куда захочешь, во Францию, в Испанию, бля, в Гренландию! — На зимние каникулы… может быть… но у меня загранпаспорта нет… Дожидаешься, когда я снова затянусь, и вынимаешь сигарету из моих пальцев. Тянешь сам и гасишь. Выдыхаешь в сторону и прижимаешь мне плечи к постели: — Мальчик мой… я еще один анекдот вспомнил… О чем думает проститутка, когда лежит под клиентом и смотрит в потолок? — О чем? — Заплатит — не заплатит… А любовница под любовником? — Не знаю! — Придет еще — не придет… А жена под мужем? — Ну? — Побелить потолок или еще подождет? — Бля, Ник! Но я уже не злюсь, не могу… Не умею злиться на тебя, когда целуюсь… *** Не знаю, отступаешься ли ты совсем или взял передышку. Но разговоров про загранку пока никаких, кроме того, что ты заставляешь меня сдать документы на оформление паспорта. А еще ты действительно устраиваешься на работу. Правда, не в банк, да и какой нахер банк? Нет, конечно. Ты едешь на разговор к своей матери. А когда возвращаешься, рассказываешь, что через ее знакомых попробуешь пробить одну идею на ТВ. Кто-то из твоих сокурсников недавно устроился на второй канал, еще один пишет сценарии к фильмам, еще двое — техники в Останкино… Да и вообще, эта тусовка тебе не чужая. Честно говоря, я, как примерно и восемьдесят процентов населения, всегда думал, что телик — это про небожителей. Попасть туда нереально, так что и думать об этом нечего. Но ты думаешь по-другому. Или считаешь себя небожителем? Ну и к черту, думай, как хочешь! Главное, что будешь при деле. Забавно, на самом деле, спустя много лет вдруг находить очередную точку-развилку, от которой твоя судьба-дорога опять сделала поворот. Тогда мне и в голову не приходило, к чему в итоге приведет эта поездка, разговор и задуманный проект… *** — Знаешь, никогда бы не подумала… — О чем? — Ну, что придется как-то в семью принимать, и вообще… Это моя мама и ее сестра, моя тетка, Нинель. Собственно, я и не думал, что на дачном скандале семейные разборки затухнут. О нет! Похоже, они только начинаются. Тетка думает, что я в комнате и не слышу. А я уже нашел мамины очки и почти вернулся по коридору в кухню, где мы все вместе пили чай. И поэтому ее рассуждения слышу очень даже хорошо. О чем и докладываю: — А в чем проблема? Держи, мам. Она берет очешник, вынимает оттуда очки и водружает на нос, становясь серьезнее и старше на вид. И погружается в изучение какого-то рецепта, записанного теткиной приятельницей на листке бумаги абсолютно докторским — нечитаемым — почерком. — Какая проблема? Она стерва, я знаю. И повторяю себе это каждый раз: моя тетка — самая настоящая стерва и хамка. Не надо вестись, не надо спорить, вообще не надо портить себе нервы. Но получается это далеко не всегда. — Нин, не придуривайся, а? — О как мы заговорили! Да ты, я смотрю, совсем взрослым стал, да, племянник? — Да в общем, давно не в ползунках… — Мозгов только не нажил. — Нина… — мама отрывается от чтения. — Ну что вы опять, как собаки цепные… Не надоело? Киваю: — Мне — надоело. Но и не я начинал. Тетка покачивает головой: — Докатились. Сопляки старших жизни учат. — Так что за проблема-то? — я правда хочу выяснить. Не люблю сюрпризов за спиной. — Ну, ты у нас семейного человека из себя строишь. Значит, хочешь не хочешь, а нам твоего… как бы это выразиться… суженого принимать теперь, так ведь? Прикуриваю, ловлю неодобрительный мамин взгляд и пожимаю плечами: — Можешь меня проклясть и отлучить от своего дома. — Ты такой смелый, Максим, потому что знаешь, что так не сделают? — А ты такая злая, тетя, потому что у меня есть мужик, а у тебя нет? Мама ахает, а Нинель заливается краской и наливается злобой. Ткнул я подло, да, что есть, то есть. Она — старая дева. То есть, не дева, конечно, но с ее характером даже в отдельной однокомнатной жилплощади никто долго ужиться не может. — Хам! Опять киваю: — Да, я знаю, тетя. А хам не любит нарываться на хама, да? — Макс, прекрати немедленно! — мама рассердилась, но мне надоело молчать. Я много лет молчал и терпел все нинелины подъебы, причуды и придирки. Больше не хочу. — Знаешь, Люда, урезонь сыночку, а мы с тобой в другой раз поговорим! Нинель собирается в две минуты и грохает входной дверью. Мама возвращается из прихожей и устало садится на стул. — Ну и зачем ты с ней поссорился? — Я не ссорился, мам. — Ты нахамил. — Она тоже. — Тебе лет сколько? — А ей? — Макс! Закрываю рот. С мамой спорить я не собирался. Просто не умею быстро остывать, я уже говорил? Потом открываю и каюсь: — Прости, мам. Она только вздыхает. — Вы когда-нибудь договоритесь… — Да ладно, не расстраивайся… — Это неправильно, ты ж понимаешь? Мы же семья… Да. Это старая песня. Мы — семья. Поэтому прощай, все прощай, не обижайся, понимай, принимай и молчи. Вот будут свои дети, тогда будешь ругаться и доказывать, а им будешь повторять то же самое: мы — семья, поэтому… Но у меня детей не будет. И у Нинель, скорее всего, тоже. Возраст уже. Так что, теперь мне до скончания века молчать? Хотя дело, конечно, не в этом. Я ее очень сильно задел. И так же сильно разозлил. Тетка полетит по родне трепать, как сорока, какой Макс стал поганец, и как хорошо было бы ему немного мозги поправить. Все всё про нее знают, но, как говорится, «ложечки нашлись, а осадочек остался»… А мне бы хотелось, чтобы нас с тобой пускали и в этот дом, и во все остальные. — И что говорит наша семья, мам? Она поднимает на меня взгляд: — В смысле? — В смысле меня и Ника. — Как будто больше поговорить не о чем. — Ма-а-ам… Вздыхает и поднимается поставить чайник. — По-разному говорят. Чай будешь? По-разному. Ну что ж. Одним стыдом меньше. Я киваю и улыбаюсь ей: — Давай, и я поеду.