Было - не было. Часть вторая

Привычка устраиваться на подоконниках у меня появилась еще со времен гулянок на Ленькиной квартире. Сидеть на них было неудобно, узкие. Но и сам Ленька, и его мама открывали окна до глубокой осени, и как-то само собой сложилось, что покурить я часто приземлялся, открыв створку настежь и спустив одну ногу на улицу, усевшись как будто верхом. Когда ты первый раз застал меня в этой позе, то сволок с окна чуть не за шкирятник, наорал и обозвал придурком. Я ржал, хотя здорово приложился коленом, и — странное дело! — почему-то совсем не боялся этой высоты. Хотя обычно на шатких лестницах и верхних этажах чувствовал себя неуютно. Как вышло, что я так быстро привык к бездне под одной, перекинутой наружу ногой, не знаю. Но это ощущение затягивало, и сидеть вот так, в непонятном полутрансе, глядя в темнеющее небо, на зажигающиеся фонари и вдыхая почти всегда холодный ветер, я мог долго, не замечая хода времени. И сохранил эту привычку на долгие годы. — Если Ник тебя увидит сейчас… — То опять потащит за шиворот, да? — И прав будет! Макс, ну чего как ребенок? Я улыбаюсь и закуриваю: — Ленька, хоть ты занудой не будь, а? — Хоть я? — он останавливается в середине своей небольшой комнатки, бывшей спальни, переделанной теперь в мастерскую, пропахшей растворителями и красками, заставленной вдоль стен подрамниками и загрунтованными холстами. — Хоть я?! Вы, два засранца, из кого угодно душу вытрясете на раз, а я — не будь занудой? Да рядом с вами любой зануда свихнется через неделю! — Ты ж не свихнулся… Но Леньку остановить теперь — что разогнавшегося бизона затормозить. — Я не свихнулся? Да я давно шизофреник! Он яростно сует кисти в высокую банку, отмокать, и поворачивается ко мне. — Это ж какой-то дурдом бесконечный! — Не надо тебе было между нами влезать в школе… — Я мирить вас пытался! — Ну я и говорю, не влезал бы, жил бы себе спокойно… — Макс, ты хоть представляешь, что такое — между вами телепаться?! Ник со своими психами, ты со своей каменной мордой… Откидываюсь спиной на оконную раму и спрашиваю: — Лень… Я все хотел узнать, вот правда, почему ты на фиг все не послал? Один ведь гемор от нас… Ленька тяжело вздыхает, ногой тянет к себе поближе табуретку и присаживается, сразу как-то утратив весь запал и пыл. — Это точно. Только у меня все равно ничего не вышло бы. — Почему? Ну с Ником ясно, вы знакомы давно, да? — С первого класса, ага… — Понятно, что ты не мог… вот так разом… А я-то что? Ленька роется на небольшом столике, притулившемся у стены, вытаскивает пачку сигарет, одна сторона которой покрыта разноцветными пятнами. — Зажигалку дашь? Я киваю и кидаю ему свою. Он ловит и раскрывает ладонь, держа ее как бабочку. И почему-то улыбается, почти незаметно. — Спасибо. — Травись на здоровье. Он хмыкает. — С тобой тоже не мог, Макс. — Почему? Он смотрит на меня, чуть подслеповато щуря глаза. — Вот правду Ник говорит, упертый ты… Ладно, чего уж… Я в тебя влюбился… ну, тогда… в последнем классе… Я продолжаю смотреть на него, молча, зажав губами тлеющую сигарету, потому что уверен, что ослышался. Но Ленька тоже молчит. И тоже смотрит на меня, все так же щурясь. — Ты шутишь. Ленька кивает — раз, другой, третий… И я успокаиваюсь с каждым кивком, ладно, я не ослышался, это просто шутка. — Ни фига я не шучу, — говорит он. Я чувствую, что в груди как будто переворачивается скользкая рыбина. — Лень… Он прикуривает, затягивается, выдыхает дым и шмыгает носом: — Ну да, влюбился. Только сразу ясно было, что ты на Ника запал, а он на тебя. Мне ни хрена не светило, я ж не дурак. Ленька тогда влюбился. А мы сидели у него вечерами, целовались на этой кухне, трахались на его кровати… Блядь… — Ну чего ты всполошился-то, Макс? — Ленька снова улыбается, теперь чуть насмешливо. — Не бери в голову, дело прошлое… — Ленька… Извини… — За что? — Я даже не думал… — Да ясное дело, не думал, ты тогда о другом совсем думал. — Он затягивается еще раз и откидывает голову назад. — Господи, Макс, ну правда, не грузись! Я сначала понадеялся было, ну так, совсем сначала и совсем недолго, потому что Ник тогда с Аликом… — Помню, да… — Но потом у вас так быстро все закрутилось. Я и подумал, что от Ника я все равно никуда, а рядом с тобой мне хорошо, чего еще? У меня как-то никогда не было иллюзий насчет моей внешности и вообще… — Лень, не дури, нормальная у тебя внешность! И при чем тут… — Да при том, ну сам подумай, какие у меня были шансы закадрить кого-то вроде тебя или него? А так хоть погреться на краю чужого гнезда… Ты не понимаешь, Макс, мне ведь даже просто рядом с тобой хорошо было. Дружба дружбой, но Ник всегда злым был, а ты нет, ты — добрый. И ко мне так относился… Правда, я рад, что рядом был… тогда… Я сижу пришибленный. Понятия не имею, что в таких случаях надо говорить. Извиниться? Я уже. Только Леньке мои извинения не нужны. Пошутить? Нахуй такие шутки, это как пнуть, когда тебе беззащитную спину подставили. И я спрашиваю: — Лень, зачем ты сейчас это сказал? — Ну, во-первых, ты сам спросил, чего я тогда полез между вами. А во-вторых, потому что такие вещи, наверное, надо говорить. Хоть раз в жизни. Так что забей, я уже сказал, больше не стану… — Чего не станешь? Ты возникаешь в дверях комнаты беззвучно, как фамильный призрак. Мило улыбаясь и опасно сузив глаза. — Ничего не стану, — тон у Леньки миролюбивый, как всегда. — А о чем разговор? — теперь ты смотришь на меня. Пожимаю плечами: — Бойцы вспоминают минувшие дни… [1] — Опять полетать примериваешься? Подходишь медленно, как будто боишься, что я отпряну, от резкого движения не удержусь и свалюсь-таки за окно. И берешь за плечо железными пальцами. — Слезай, мой хороший, знаешь ведь, я не люблю, когда ты так сидишь… Смотрю на тебя снизу вверх: — Отпусти — слезу. — Кобенимся? — Нет. Но пока ты так стоишь, мне слезать просто некуда. Сжимаешь пальцы чуть сильнее, черт, синяк останется, у меня сосуды близко к коже, — и отпускаешь. И отходишь на шаг. Потом еще на шаг. Перекидываю ногу обратно в комнату и замечаю, что у тебя чуть смягчается лицо. Неужели и вправду боишься, что я нырну с окна? — Вот и ладушки, — резюмирует Ленька. — Айда чай пить, парни! Я стою рядом с тобой, чувствуя твою ладонь на своем плече, а смотрю Леньке в спину и думаю, знал ли ты… Нет, не так. Как давно ты знаешь то, о чем я узнал только сейчас? *** Осень раскрашивает листья на деревьях желтым и красным, а потом и вовсе смывает их долгими, нудными, бесконечными дождями, с еще живых, но уже остывающих веток, оголяя кроны. Мокрый ковер под ногами дивно красив, но каждое утро дворники безжалостно сметают его с тротуаров, превращая в кучи обычной прелой листвы. Воздух становится все холоднее, темнеет все раньше, и лужи по краю подергиваются сначала инеем, а потом и льдом. Мир словно сужается до размеров ярко светящегося в сумерках окна, до двери квартиры, до кухни, где тепло и вкусно пахнет горячей едой, до прямоугольника разложенного дивана, на котором так хорошо вдвоем под одним одеялом… Хотя, конечно, жизнь продолжается, ей времена года не помеха. Я не только снова впрягаюсь в школьный хомут, но все больше беру переводов. Мне нравится сидеть со словарями, я самым натуральным образом кайфую, заучивая фразеологизмы и идиомы, а вечерами иногда на час-другой зависаю с какой-нибудь книгой, взятой на абонемент в Иностранке[2]. И слава богу, что ты тоже занят. Потому что иначе ты, со своей кипучей натурой, вышибал бы мне мозги, маясь от безделья. Но ты всерьез увлекся проектом, часто и подолгу разговариваешь по телефону, то с матерью, то со знакомыми, которых у тебя, оказывается, сохранилось тут море разливанное, то собираешься в две секунды и, коротко засосав мои губы, улетаешь на какие-то встречи, возвращаясь усталым, но довольным. Мне любопытно, и я лезу с расспросами, но поначалу ты отказываешься рассказывать, ты суеверен. Кто бы мог подумать… Но в один из вечеров, когда я сижу с очередным потрепанным томиком на кухне, где до чайника и пепельницы — только протяни руку, ты приходишь, садишься напротив, закуриваешь и рассказываешь сам. Я слушаю внимательно, и чем дольше слушаю, тем хреновее у меня на душе. Конечно, было ясно, что ты не выберешь темой разведение декоративных растений для дачных участков или оформление аквариумов. Но социальная тематика тоже разная. И я надеялся, что тебя на самое дно не понесет. Увы, зря надеялся. — Слушай, а обязательно во всю эту грязь лезть? У тебя азартно блестят глаза: — Макс, у матери столько наработок, и знакомых, и вообще… Но ей самой туда, как ты говоришь, лезть не с руки. — А тебе с руки. — Ну ты сравнил, я мужик, и лет мне гораздо меньше, чем ей! — Я как бы в курсе… Но торчку похуй, сколько тебе лет. И на твою гендерную принадлежность ему тоже похуй. Вот точно тебе говорю. Ты отмахиваешься. — Да ладно тебе! — Ну да, ты будешь среди наркушников и алкашей по подворотням шариться, а я с ума тут сходить! Ты ловишь мою руку и целуешь прямо в середину ладони, ласково и влажно. — Ничего со мной не случится, ну что ты придумываешь? — Тут придумывать ни хрена не надо, и не придуривайся, Ник, все ты понимаешь! Конечно, понимаешь, ну еще бы. Но я вижу, я отлично знаю этот горячий, почти горячечный жар, который накрывает тебя с головой. В этот момент бесполезны любые аргументы, любые слова пролетят мимо ушей, потому что ты уже весь — там, в своей идее, и прешь как БТР, напролом, задраив все люки… — Ник… Откажись, пожалуйста. Ты смотришь на меня, как будто я на суахили выругался. — В смысле? Я тихо повторяю: — Брось это, пожалуйста. Я тебя прошу. Прямо сейчас. Ты смеешься. — С ума сошел? Я уже на редактора канала вышел, мы с ним согласовали, заявку взяли в работу, я с оператором на той неделе поеду знакомиться… Какое — откажись, ты чего? — Ник, наркота — это не шутки… — Ты мне это объясняешь? — Знаешь хорошую фразу: «Не влезай, убьет»? Ты слегка мотаешь головой: — Мальчик мой… Я уже влез — это раз. Если писать про хомячков и птичек, никуда никогда не поднимешься — это два… — Оно тебе надо? — Надо. И это три. — Тебе пофиг, что я против? Ты прикусываешь нижнюю губу, как будто задумываешься. Но нет, ты своих решений не меняешь… — Нет, мой хороший, мне не пофиг. Но я надеюсь, что ты поймешь… Может, не сразу, но поймешь. — Никогда этого не пойму… Я не хочу больше слушать, ничего нового сегодня мы друг другу не скажем. И спорить не хочу, бесполезно. Мне не обидно, мне страшно. И даже ночью, когда ты тянешь меня к себе и нежно прижимаешься губами к шее, я чувствую мерзкую дрожь страха где-то глубоко внутри.