Было - не было. Часть вторая

Я не верил в то, что получится. Собственно, я довольно скоро вообще забыл о нашем разговоре про поездку за рубежи нашей прекрасной и необъятной родины. Но мы все-таки едем. Правда, не в тот же год, а на следующий. Потому что в ближайшие месяцы ни у тебя, ни у меня просто нет свободного времени. Нет, разумеется, можно на выходные отправиться в кино или прошвырнуться по центру и посидеть в кафешке, но не бросить все на пару недель и уехать. За собой такую черту я знал давно. Всегда с трудом удавалось уговорить собственную совесть, что и без меня найдется кому дописать, составить, перевести, что без пригляда тут все не рухнет в один момент, никто ничего не забудет и не просрочит. Нет, манией величия я не страдаю, скорее уж гиперответственностью. И не умею делиться работой или, как стали говорить позднее умные дяди и тети менеджеры — делегировать обязанности. Мне гораздо легче, быстрее и проще сделать все самому, чем учить, объяснять и показывать. Почему-то в глубине души всегда прочно гнездилась уверенность, что что-то обязательно пойдет не так, и все равно придется впрягаться, но уже для того, чтобы исправить ошибки. И зачем? Реально ж, гораздо проще самому и сразу все правильно… Мама как-то сказала, что зря родила меня с километровым запасом прочности, и что работать годами, не думая об отпуске, это извращение. Но я не понимал. И не слушал. Ты же становишься таким, только загораясь новой идеей. Интерес и азарт, без этого ты легко бросаешь любое дело на полпути, и плевать, что от этого еще кто-то зависит, на что-то рассчитывает и чего-то ждет. Мои разговоры об ответственности и обязанностях пролетают впустую. Ты пожимаешь плечами и говоришь, что никому ничем не обязан и ничего не обещал. А если кто-то сам справиться не может, то это не твоя головная боль. Но только не в этот раз… *** — Поехали со мной, а? Я откладываю в сторону словарь, сунув закладку, — бог ее знает, которую по счету, — и медленно тяну руки вверх, разминая затекшие плечи и спину. По мышцам разбегается ноющая боль, словно мелкие иглы сотнями втыкаются под кожу. В пояснице что-то жалобно трещит. — Куда поехали? Я устроился с очередным переводом на диване, на котором привык удобно раскладывать в нужном порядке и справочники, и выписки. Ты садишься передо мной прямо на пол и осторожно ведешь пальцами по моим коленям. — Я материала набрал, надо посмотреть, а студия свободна только в ночную смену. — Какая студия? — у меня перед глазами все еще сложный чертеж механизма, инструкцию для которого я сейчас ваяю, поэтому соображается туго. Ты коротко улыбаешься: — Ма-а-акс, выныривай и выдыхай, бобер! Монтажная студия в Останкино. — Материал — это кассеты? А зачем тебе в Останкино? Чем этот видак не подходит? — Тем, что он бетакамы[1] не берет. Не предназначен. — И кто тебя ночью туда пустит? Ты гладишь мои колени уже ладонями, будто массируешь. Вообще-то это означает, что ты пытаешься меня успокоить. Я на тактильный контакт поддаюсь быстро… Интересно, с чего бы? Я вроде не нервничаю. — Ну, в принципе, конечно, не должны никого пускать. Проходную вечером закрывают, и все. Но если до закрытия приехать, то по пропуску, ну, а там уже до утра сидят, пока первая смена не заявится… — Ник? — М? — Не должны никого пускать, сам сказал… — Я договорился. Попросил три пропуска, мне выписали. — Три? Ты киваешь. И глаза такие честные-честные. — Зачем три? Ты кого-то в гости позвал? — Ну оператора же, Макс… Отсмотрим, мало ли, надо будет что-то подснимать, чтобы два раза время не тратить, я сразу с ним договорюсь, что нужно… Да и вообще, если что не так, проще наглядно с монитора сразу показать, и насчет стендапов[2]… Я отодвигаю словарь подальше и накрываю твои беспокойные пальцы своими. Нагибаюсь пониже и заглядываю тебе в лицо: — А чего психуешь? — С чего ты взял? — Ты меня пытаешься успокоить. А я пока не вижу повода… И за каким лядом я тебе вообще понадобился в этом Останкине? Помощи с меня точно никакой, а нормально выспаться там, небось, нереально… Колись. В чем дело? Ты глубоко вздыхаешь и пытаешься вытянуть руки из-под моих ладоней, но я не пускаю. — Если бы я сказал, что мне надо на ночь уехать, что бы ты ответил? Я честно пытаюсь понять, где подвох в твоем вопросе, но в итоге просто на него отвечаю: — Если бы сказал, куда и зачем, ответил бы — поезжай. А что? Ты чуть прикусываешь верхнюю губу и смотришь исподлобья. И тут до меня доходит: ты боялся, что я тебя не пущу. Или устрою скандал. Психологи это явление называют проекцией. Я тогда этого умного слова не знал. Но вот манеру поведения — да, много раз видел у своих учеников в школе. Это как сунуть шпору под парту, типа, я не вижу — значит, и ты не видишь. Или начать свару в качестве превентивной меры, чтобы на тебя самого не наехали. Но то дети, а тебе-то с чего так себя вести? Ты снова вздыхаешь: — Ничего… Ты поедешь? Я отпускаю, наконец, твои пальцы и прихватываю жесткую черную челку, поднимая твое лицо к свету: — Ты чего, боишься меня одного ночью тут оставлять? — Нет… — Что я, не знаю… помчусь кого-нибудь снимать тут же, что ли? — Да нет же! — Сам боишься со своим оператором тет-а-тет оставаться? Он что, клеится к тебе? — Блин, Макс, ну чего ты гонишь… Пытаешься вывернуться и отвернуться, но я держу крепко. Не хочу тебе делать больно, но и разговор прерывать не хочу. — Ник, объясни, в чем дело? — Ладно… черт… я думал, ты ревновать будешь… Смотрю в твои потемневшие глаза и все так же спокойно спрашиваю: — А есть причина? — Нет. — Или хотел, чтобы я ревновал? Ты молчишь. — Дурак… Нашел, блин, любителя на стульях ночевать. Езжай в свое Останкино, у меня работы еще до хрена. Позвони мне только, как туда доедешь, ладно? И разжимаю от неожиданности пальцы, когда ты утыкаешься лбом мне в колени. *** Осень проходит как-то и неспешно, и очень быстро. Новый год мы встречаем втроем с Ленькой. Он звонит за неделю и просит убежища, тусовать с матерью и ее новым мужем он не хочет, отношения не задались, портить праздник — тоже. А вариант с тетушками пугает его чуть не до икоты. Поэтому мы долго сидим за столом под бормотание телевизора и делимся байками: Ленька про свою художку, я — про школу, ты — про телевизионную кухню. А потом ставим диск с французской версией «Нотр-дам», и, сбившись втроем на диване, спорим, кто лучше: ты обожаешь Лавуа, я тащусь от хриплоголосого Гару, а Ленька говорит, что никогда не видел ничего шикарнее, чем грива и рисованные стрелки грима у Гренгуара-Пельтье[3]… Леньке ты даришь набор собольих кисточек в роскошном кожаном футляре, а мне — очередное чудо современной техники, неубиваемую легенду — Nokia 3210[4]. Он стал моим первым сотовым — и последней Nokia, которую я держал в руках. Я возненавижу этот телефон до рези в глазах и горечи во рту, настолько, что впредь буду выбирать себе только корейские «самсунги»… Но этого я пока не знаю… *** В тот год весна приходит рано. Как-то утром ты доливаешь кипятка в чашку и просишь: — Макс, договорись о подмене между майскими, а? Я хмыкаю: — Интересно, кто ж согласится-то? — Тогда за свой счет. — Ник, конец учебного года, соображаешь? Меня не отпустит никто… — А ты билеты покажешь. — Какие билеты? Ты приземляешься напротив и кладешь на стол два авиабилета. Я отгибаю обложку и читаю: AirFrance, рейс Москва — Париж. Отпускаю гладкий гибкий листок и тихо говорю: — Сдурел. У тебя чертики в глазах: — Скажешь, что едешь с девушкой в романтическую поездку, неужели откажут? — Нет, просто спросят, какого ж хрена я не могу подождать месяц до конца года… Но меня действительно отпускают, что кажется странным и нереальным. Как и поход в посольство Франции за шенгеном. Как и почти четырехчасовой перелет до города всех влюбленных, который встречает нас ароматом цветов. Как и все десять дней в Париже. Мы жили в номере маленького семейного отеля, переделанного из небольшого двухэтажного домика, бог знает когда построенного и оставшегося старинным осколком практически в самом центре. Пожилая хозяйка казалась суровой, но улыбнулась, назвав нас амантами, объясняя своему внуку, куда отнести багаж. Мы бродили по улицам и набережным, держась за руки, счастливые, как два идиота, уже одним тем, что можно было не думать о том, кто видит наши переплетенные пальцы — и наши поцелуи на берегу Сены. Ты объяснял мне, что сыр с плесенью — это вкусно, и что к рыбе нужно брать белое вино. А я хотел красного, и плевать, что так не принято, из белого я признавал только водку и шампанское. Рокфор был страшен на вид, но дьявольски вкусен, но окончательно мое сердце покорил камамбер, и ты покупал его вечером в молочной лавочке, по дороге к отелю, и мы ели его перед сном… В Лувре я добрался до небольшого зала с Джокондой уже в состоянии шока, у меня аж нервы звенели, потому что нельзя, нельзя, просто нельзя столько всего и сразу… То же самое творилось со мной, когда родители впервые привели меня в Эрмитаж. Но легендарное сфумато[5] туманной улыбки пробилось даже сквозь плотную пелену перегрузки, прямиком в мой ошалевший мозг… Но лучше всего я почему-то помню один из вечеров, который мы провели в Люксембургском саду. Ты сидел на скамейке у музыкального павильона, я лежал на той же скамейке, устроив голову на твоих коленях, и вокруг была только весна и музыка, и я больше ничего не хотел. Вообще ничего, кроме как остановить время, прямо сейчас и навсегда. Было ли? Или мне все приснилось, и Парижа в нашей жизни никогда не было? *** А после возвращения как-то очень быстро пришло лето. Я крутился белкой в колесе, зверски уставал, злился на бестолковую систему отчетов, которые с нас трясли, как яблоки с груши, и мечтал только о том, чтобы скорее наступили каникулы. Ты целыми днями пропадал на своих интервью и съемках, постоянно с кем-то созванивался, ругался из-за опять переделанного редактором сценария, а еще успевал писать статьи, засиживаясь за компом до покрасневших глаз, и тогда ругался уже со мной, когда я тянул тебя от монитора. Тем вечером я высидел последнее собрание для учителей, сдал последнюю бумажку завучу, положил на стол заявку на учебники и методические материалы для следующего года, сдал ключ от кабинета и отправился домой в предвкушении суток, а то и двух, беспробудного сна. Я открыл дверь, скинул в прихожей летние туфли — о господи боже, до осени теперь только кроссы! — прошел на кухню и замер в дверях, уставившись на молодого паренька, сидевшего на краешке стула. Ты повернулся от плиты и улыбнулся: — Привет! Это Мишка-Муха, он переночует у нас, ладно?