Было - не было. Часть вторая

Как думаете, воспитание — это наша сильная сторона или наоборот? Там, где есть люди, хотя бы двое, взаимодействие неизбежно. И истории наверняка известны случаи, когда вежливость и умение держать себя в руках предотвращали войны. Значит, сильная? Но с другой стороны, люди не вежливые никогда не станут утруждаться расшаркиваниями и прочими глупостями этикета. И выходит, они всегда на шаг впереди тех, кто тот самый этикет блюдет. Пока ты мило улыбаешься белому медведю, он тебя три раза сожрать успеет. Получается, слабая? Черт ее знает, вежливость эту… Но сила или слабость, а она привита мне намертво, с детства. И если воспротивиться гостям, собравшимся посетить наш дом в неурочное время, я еще мог, найдя какие-нибудь правдоподобные уважительные и приличные причины, то выгнать человека, уже сидящего на кухне — да даже просто уже стоящего на пороге квартиры — этого интеллигентское воспитание мне сделать уже не позволяло… — Привет, — я все еще подпираю косяк, глядя на мальчика. Интересно, сколько ему, лет двадцать? Трудно понять, какого роста, но невысокий точно. Глаза настороженные, как у дворовой собаки. Будь я на его «земле», может, были бы и злые, но сейчас он «в гостях». Следит взглядом за моими движениями, как будто ждет… Чего интересно? Поднимаю руку, чтоб откинуть назад волосы, — чуть дергается, удара ждал, что ли? Что за хрень? Ты делаешь газ под кастрюлей с чищеной картошкой поменьше, подходишь и аккуратно вклиниваешься в пространство между мной и этим Мишкой. Улыбаешься и тихонько целуешь меня в губы. Я вскидываю брови: твой гость в курсе? Судя по твоему спокойствию — да. — Мух, это Макс, мой парень. Слышу из-за твоей спины тихое хриплое: «Привет». Ясно. В курсе и претензий не имеет. Ты быстро, чуть воровато проводишь пальцем мне по груди. — Так он переночует у нас? — Ну, если раскладушка устроит… Ты негромко говоришь: — Спасибо… Сейчас все готово будет, иди, руки мой. Ужин простой — та самая картошка, сосиски, свежие овощи, которые я бы порезал в салат, но ты просто помыл и выложил на отдельную тарелку — помидоры, огурцы, ломкие перья лука. Я его не ем, но ты любишь, правда, всегда спрашиваешь, не против ли я. Обратная фигня у нас с чесноком, и я тоже всегда интересуюсь, согласен ли ты дышать моим чесночным «перегаром»… Миша сидит напротив меня и ест, практически не поднимая глаз. И я могу рассмотреть его как следует. Сильный темный загар на кистях рук, лице и шее. Странная одежда, джинсы и свитер вроде и нормального вида, но непонятного совершенно цвета… и только через пару минут я соображаю, что они просто сто лет как нестираны. И пальцы у этого Миши загрубевшие, короткие, как будто сломанные под корень ногти, и въевшаяся траурная кайма и под самими ногтями, и вокруг… И только тут до меня доходит, что он — бродяжка. Сначала меня накрывает волной растерянности. Не сказать, что я не знаю совсем ничего о бродягах, но очень немногое. А что и знаю, касается скорее французских клошаров века эдак девятнадцатого, а вовсе не пацанов отечественного разлива. О них мои познания и вовсе исчерпываются «Республикой ШКИД». И тут же, вслед за растерянностью, накатывает брезгливость. Я не боюсь естественной грязи, земли, песка, глины и пыли. Но отлично развитое воображение старательно подкидывает картины общих бездомных тусовок — и длиннющий список самых разных хвороб, по большей части наверняка заразных. От этого изнутри просто передергивает отвращением… А сразу вслед за ним окатывает стыдом. Да, я не люблю алкашей и бродяг. Меня воротит от запаха кислого пивного или сивушного водочного перегара, пота и мочи, которыми «благоухают» не так уж давно пристрастившиеся к спанью на лавочках вдоль Ленинского бичи. Я знаю, что от сумы и тюрьмы… Но знание брезгливости не пересиливает. И мне от этого стыдно. Стыдно, потому что я точно знаю: среди них есть люди, оказавшиеся там не по своей вовсе вине. Люди, пытающиеся выбраться, ненавидящие такую жизнь не меньше моего, но не имеющие сил и возможностей это сделать… Стыдно, потому что мне всегда говорили: надо помогать тому, кому хуже. И не только говорили. Мать всю жизнь пригревала несчастных: знакомую своей подруги, которую лупил муж, запившего после смерти жены приятеля с работы, бездомного котенка, плачущего под окнами… Я помнил, как после землетрясения в Спитаке[1], родители позвали меня на кухню и завели разговор о том, как я отнесся бы к брату или сестре, если они возьмут кого-то из осиротевших армянских детей… И я не возражал, мне самому было жалко их до слез. Правда, армяне ни одного из малышей не отдали на усыновление, всех пристроили по своим семьям… Мне стыдно, потому что, на самом деле, ну что я знаю об этом парне? Какое право имею его судить? Да никакого, блин! Просто я — совершенно малодушно — не хочу иметь с этим ничего общего… Миша поднимает глаза, натыкается на мой взгляд и тут же опускает их снова. Говорят, улица воспитывает в людях чутье типа звериного. Скорее всего, для него мои чувства сейчас вовсе не секрет. И что прикажете с этим делать? Ты доедаешь первый, ставишь тарелку в раковину, а чайник на огонь. И пока тот закипает, а мы доедаем, спрашиваешь: — Макс… Мухе бы одежду постирать… Запустим машину? Старенький полуавтомат верно несет службу в ванной еще с дедовых времен, поэтому я просто киваю: — Надо — запустим… И думаю, что полотенце и ту одежду, которую придется дать Мухе, пока его собственная не высохнет, потом тоже надо будет закинуть в стирку, а лучше прокипятить. И мне снова стыдно. Мальчик, наверное, спит уже без задних ног на раскладушке в твоей комнате, а мы оба лежим без сна. Моя мечта, грустно чирикнув, растворилась в пространстве, хрен его знает, когда я теперь усну. И уж точно дрыхнуть завтра без задних ног не смогу, никогда не мог, если в доме был чужой. Выйдя из ванной, залезаешь под простыню и тянешься было целоваться, но я отворачиваюсь, и твои губы проходятся по моей скуле и шее. — Макс? — Не сегодня. — Почему? — Настроения нет… Тихонько выдыхаешь теплом в плечо: — Злишься? — С чего бы, да? — Извини… — За что? — За то, что притащил его без спроса. Вытаскиваю из-под головы подушку, прислоняю к боковине дивана, нашариваю на полу сигареты и пепельницу и усаживаюсь, скинув простыню до пояса. — Где ты вообще его подобрал? Ложишься ничком, перекидываешь через меня руку и упираешься подбородком в мой живот: — На Гоголевском. — Зачем? — Да все за тем же, мой хороший… Для того, чтобы сделать нормальный фильм, надо не только борцов с наркотой слушать, но и тех, кто на обратной стороне луны живет… Кстати, я скоро на Урал поеду, недели на две… — А сюда-то тащить его зачем было? На Гоголевском поговорить не мог? — я действительно злюсь на тебя. Ты насчет моих алко- и бродягофобий отлично осведомлен. — Погоди… Какой Урал? Ты осторожно перехватываешь мою сигарету, затягиваешься и возвращаешь: — Помнишь, я тебе про «Город без наркотиков»[2] рассказывал? Есть шанс с Ройзманом встретиться. Глубоко вздыхаю и прикрываю глаза. Да, я помню. В бывшем Свердловске разгорается настоящая война с местными торговцами наркотой, и если то, о чем ты говорил, правда, то крошить друг друга там будут, не особо с потерями считаясь… И тебе, блядь, конечно надо именно туда и прямо сейчас… — Ник… Без этой поездки никак? Тянешься и скользишь пальцем от переносицы по небольшой горбинке на моем носу, по губам и подбородку: — Мальчик мой, Кабанов или Ройзман сюда за ради меня не поедут. Ты уже опять все решил. Конечно, поедешь ты не один. Но твой оператор — ни разу тебе не охрана, скорее уж ты ему, потому что у того — камера в руках, а в камере — материал, и уж ценность этого самого материала в случае чего — я практически уверен — ты поставишь выше собственной безопасности. Смотрю на тебя и чувствую, как моя злость испаряется, исходит сизоватым дымком. А вместо нее в душу заползает страх. Ведь я могу проводить тебя в аэропорт, обнять и хлопнуть по плечу на прощание, ведь большего на людях себе не позволишь, и попрощаться с тобой навсегда… Дело не в самолете, который может тупо не долететь. Тут бойся не бойся, будет — как будет. Но в городе, где уже всерьез сцепились бандитские группировки и оголтелые поборники здорового образа жизни, о которых, к слову сказать, слухов ходит много и разных, у тебя все шансы словить между ними пулю или нож, попасть в драку, из которой не выходят целыми, под любую раздачу, за решетку при облаве… да вариантов столько, что я могу перечислять хоть до утра! Две недели. Две недели, каждый божий день, с утра и до вечера, а потом с вечера до утра я не буду точно знать, что ты жив. Господи, что ты просто жив… Какая тут злость? К черту всех этих мух и комаров… Сейчас ты хотя бы рядом… Тушу бычок, ставлю пепельницу обратно на пол, поворачиваюсь и обнимаю тебя. *** Ты улетаешь в Екатеринбург в середине июня. Но до этого наш дом превращается в какой-то караван-сарай. Вся «экипировка» для поездки стаскивается сюда и укладывается в сумки в твоей комнате. Почти в любое время может нагрянуть оператор Витя, оказавшийся при ближайшем знакомстве рослым мужиком — компанейским, веселым, говорливым и совершенно безбашенно влюбленным в свою жену, которой он имеет привычку постоянно докладываться, отзваниваясь с любого доступного средства связи. Кстати, когда мне доведется увидеть его законную половину, я офигею… На коротком строгаче этого двухметрового лося, оказывается, держит крохотулечная фея росточком метр шестьдесят, голубоглазая светловолосая дюймовочка с розовой сумочкой… Сюда все время кто-то звонит, и я перестаю подходить к телефону, потому что из двадцати звонков моим оказывается только один, от родителей… Дважды у нас остается ночевать твой знакомый из Питера, ведущий одного из тамошних телеканалов. Он тоже в теме, и вы сидите до утра на кухне, разговаривая, а то и споря чуть не до криков… Еще один раз ты снова просишь приютить на ночь Муху, и мне, кажется, уже все равно, кто еще приплетется на ночевку в этот бедлам… А потом ты приезжаешь из телецентра и говоришь: «Билеты на завтра». Вечером, ясное дело, с небольшим походным баулом приезжает Витька, такси придет в полшестого утра, не переться же ему в полпятого через полгорода сюда… По практически свободным еще улицам мы добираемся быстро. Регистрация на рейс еще только через час, и этот час Витька досыпает, кое-как пристроившись в маловатом для его габаритов кресле в зале ожидания. А мы с тобой сидим напротив него, говорим о чем-то совсем неважном и по очереди ходим курить, чтобы не оставлять без присмотра вещи. И когда объявляют регистрацию, все происходит именно так, как я и представлял. Мы обнимаемся, ты слегка хлопаешь меня по руке, а я тебя — по плечу… Витя, сдав багаж и небрежно закинув на спину здоровенный тюк с аппаратурой, уже уходит в «чистую» зону. Ты смотришь мне в глаза и тихо говоришь: — Все будет хорошо. Я киваю и прошу: — Долетите, позвони. И вообще… звони мне. — Да. Ты поворачиваешься и тоже уходишь. А я стою и стою, пока ты не исчезаешь среди других пассажиров. Стою до тех пор, пока не объявляют о том, что на екатеринбургский рейс закончена посадка. И еще немного после.