Было - не было. Часть вторая

Я еду из аэропорта и думаю, что моя дорога займет немногим меньше времени, чем твой перелет. И точно знаю, что приехав домой, сяду ждать звонка верной Пенелопой. И буду накидывать минуты: на посадку, багаж, поиски гостиницы, дорогу… И буду надеяться, что ты позвонишь сразу, как бросишь вещи в номере… Собственно, мне спешить некуда, поэтому по улице, переходам метро и снова по улицам можно брести нога за ногу. Может, хлеба купить? Вроде есть. И молоко есть. Вот приду и сварю себе кофе… Я его не люблю и пью только от сонливости. А после приснопамятной чашки с отравой моя приязнь к этому напитку уменьшилась вдвое. Но ты пьешь его каждый день и много. Если с кухни пахнет кофе, значит, ты здесь… А если и не здесь, то скоро вернешься. Буду обманывать собственный мозг? Да, буду. Мне так легче. В квартире тихо. Так тихо, что я, кажется, еще из прихожей слышу, как мерно тикают напольные часы в большой комнате. Скидываю кроссовки, мою руки и иду варить кофе. В медной, кованой вручную турке, на маленьком огне, трижды дожидаясь, пока мелкая светлая пенка поднимется к самому краю. Выключаю газ, ставлю на стол старенькую, в многоразовых ожогах, подставку из дубовых плашек, водружаю на нее джезву и вешаю на место прихватку. Нет, пить я его не буду. Это для тебя. Конечно, у меня лежат незаконченные переводы, и можно заняться уборкой, или готовкой, но стоит только подумать об этом, как накатывает какое-то мутное бессилие. Ничего не хочу. Кроме твоего звонка. И заниматься ничем не могу. Поэтому залезаю на диван, ложусь ничком, сую под грудь подушку и кладу перед собой «Нокию». Симпатичный обтекаемый корпус, небольшие кнопки, почему-то напоминающие мне мелкие тыквенные семечки, серый цвет пластика, бледная зеленоватая подсветка… Я так тщательно изучаю каждую деталь не потому, что мне очень хочется вникнуть во все подробности, а потому что я просто не могу оторваться и перестать смотреть на телефон. Я жду. И я почему-то уверен, что ты позвонишь именно на него, а не на домашний номер. Трель, короткая и все еще непривычная, заставляет меня вздрогнуть. И мимо кнопки приема вызова я промахиваюсь, попадая только со второго раза. — Да? — Макс, это я… Мы долетели, все в порядке! Слышишь? Я лежу с закрытыми глазами, прижав трубку к уху, и улыбаюсь, как идиот. — Да, да, я слышу! Все в порядке? Вы в гостинице? — Ага, уже устроились, сейчас в душ, а потом перекусить… — Ник! — Да? Попросить тебя звонить на домашний, чтобы не тратить лишние деньги? Попросить не соваться в самое пекло? Попросить поскорее возвращаться? Я медленно вдыхаю и говорю: — Я люблю тебя. — Я тоже, мальчик мой… Позвоню вечером, целую! Времени до вечера еще полно, но делать все равно ничего не хочется. Разве что… Оказывается, в «Нокии» есть телефонная книга, всего на пару десятков номеров, но туда можно вбить самые нужные. А для этого надо взять старенькую потрепанную записную книжку и выбрать, какие именно. Твой мобильный, — такая же «Нокия», только серо-синяя, — домашний моих родителей, твоих, Ленькин… Я перелистываю страничку и на пару секунд задумываюсь над следующим номером. Потом сползаю с дивана, притаскиваю из коридора домашний аппарат и набираю семь цифр. Я звонил по этому номеру, не раз и не два. Но за последние почти три месяца ни разу не застал хозяина дома. Вдруг… ну вдруг… — Алло? — хриплое и сонное, хотя уже давно полдень. Я счастливо выдыхаю: — Герка, сука такая, живой! Ты куда пропал?! Он смеется, все так же сонно: — О-о-о… Приве-е-ет, дарлинг… Сто лет… — С тобой все в порядке? Куда провалился? — Нормально все, если не считать того, что я не спавши всю ночь, а ты меня будишь ни свет ни заря! — Идиотина… — я тоже смеюсь. — Где с тобой пересечься можно? — Соскучился, что ли? — Ну вроде того. Слышу, как он ворочается и шуршит одеялом, наверное, на часы смотрит. — Бля… Ну Макс, ну ты сволочь… Еще полпервого только! — Кто рано встает… — Да-а, да-а-а… тот всем мозг ебет… Черт с тобой… Давай в нашей кафешке, только раньше пяти я туда не доберусь, так и знай! — Окей, в пять тебя там жду. Герка… Я так рад тебя слышать… — Макс! В пять! А до пяти свали на хуй из моей головы! Я фыркаю уже в короткие гудки отбоя и кладу трубку на «рожки». Даже в пять часов вечера Гера, кажется, проснулся еще не до конца. Во всяком случае, до второй чашки ядреного кофе, после которой прикуривает, лениво выпускает дымок и, наконец, концентрирует на мне взгляд. — А ты хорошо выглядишь, Макс, тебе говорили? Улыбаюсь: — Нет… Некому… Он медленно и манерно облизывает верхнюю губу и щурит глаза: — Что-то не верится… Вид у тебя слишком довольный. А когда ты недотраханный, то дивно хорош, но с тебя тогда, бля, прям хоть Рыцаря Печального образа лепи… Ну? — Что «ну»? — Неужто малыш так хорош оказался? Нет, никогда не пойму я вас, универсалов… — на эту тему Герка может сокрушаться и развлекаться долго, но, видимо, выражение моего лица его резко остужает. — Что такое? Не малыш? Я что-то проспал? — Гер, я тебя три месяца найти не мог… — Да погоди ты с моими тремя месяцами… Ты с мальчишкой, с Котом своим, разбежался, что ли? — Что ли. — И с кем теперь? Я молчу, пока он делает еще одну затяжку, наклоняется поближе, заглядывает мне в глаза и выдыхает: — О-о-о-о… я понял… Тебе на голову свалилась обратно твоя неземная любовь! Как его, Ник? Киваю и тоже закуриваю. И еще раз киваю — это уже «спасибо» официанточке, проходившей мимо и сунувшей на наш столик чистую пепельницу. Гера молчит. Только глаза изучают меня, неторопливо и внимательно. — Знаешь, Макс, — наконец, резюмирует он, — для меня всегда было загадкой, как у тебя получается выглядеть сразу и счастливым по самые уши, и несчастным просто по самые яйца… Я бы спросил, в чем проблема, в том, что он вернулся или в том, что не возвращался так долго? А может, в том, что вернулся и остался? Я открываю было рот, но ответить он мне не дает. — Хотя, нет. Ничего я не буду спрашивать, и так все ясно. Вернулось обратно ясно солнышко, и ты цветешь и пахнешь, подсолнух ты мой… Макс, честно, тебе хорошо? Я опять киваю. — Ну и ладушки… Продолжать он, кажется, не собирается, поэтому спрашиваю я: — А ты куда провалился? Тебя обыскались… Он смешно морщит нос: — Да ла-а-а-адно… Кто? — Да хотя бы я! Тебе, падле, влом был трубку снять и звонок сделать? Гера откидывается на спинку стула и строит удивленное лицо: — Правда, что ль, переживал? — Герыч! Он ржет: — Эй, не убей сгоряча! Ладно, ты прав, в общем, я сука, что на все забил… Но у меня веское оправдание есть! — Веское, говоришь? Он кивает с серьезным видом: — Да за центнер точно… — Охуеть… Я его знаю? Герка прикусывает губу и делает совершенно блядские глаза: — Прикинь, знаешь! Я пытаюсь перебрать в уме наших общих знакомых, подходящих по габаритам, но никто столь масштабный не вспоминается. Гера сидит с довольным видом, глядя на мои ментальные потуги. — Ну что, дарлинг? Никак? Мотаю головой: — Кто? — Диму помнишь? — Диму? — откровенно говоря, не помню такого, но Герке ответа и не надо. Судя по выражению его лица, я точно не догадаюсь сам. — Ну? Не тяни за хвост! — Димочку-мента… Вот теперь я точно охуеваю. Мент Дима, который тогда отпустил меня за минет в Геркином исполнении… Пиздец… Ясно тогда, почему наша звезда со Сторублевки исчезла! — Ты поэтому с площадки пропал? Гера пожимает плечами: — Не, ну, а как ты себе это представляешь? Он дежурит, а я у него на глазах в кустах ебусь? — И куда перебрался? Он затягивается и выпускает пару ровных красивых колец: — К нему домой я перебрался, Макс. И глядя на мою вконец ошалевшую рожу, снова ржет: — А ты думал, я сдох, что ли? Я был счастлив, что с этой язвой не приключилось ничего плохого. И заставил его пообещать не пропадать с горизонта. Он свое слово сдержал, и в то лето мы часто виделись. Кто знает, продолжи мы с Герой общаться так же тесно, может, это изменило бы хоть что-то?.. *** Вопреки моим ожиданиям, опасениям и предчувствиям, ты не забываешь звонить каждый день, сам обещаешь не лезть на рожон сверх необходимого и возвращаешься из Екатеринбурга именно тогда, когда и сказал, через две недели. Мы встречаем вас в аэропорту, мы — это я и Ольга, Витькина жена, очаровательная феюшка-хохотушка, с которой даже лишние сорок минут, на которые задерживается рейс, пролетают почти незаметно. И когда я вижу тебя, умотанного, усталого, с темными кругами под глазами от недосыпа, но целого и невредимого, то чувствую, как с сердца наконец скатывается тяжеленный булыжник… Два дня ты спишь как сурок, почти не реагируя на внешние раздражители в моем лице или в виде телефонных звонков, снова заполнивших квартиру. А на третий выползаешь на кухню, зевая так, что обзавидовался бы любой крокодил, плюхаешься на стул и сообщаешь: — Вечером едем гулять. Я сажусь напротив, подпираю челюсть ладонью и вопрошаю в тон: — Почему вечером? — Потому что я хочу тебя кое с кем познакомить. — А этот кое-кто — вампир, и днем на солнце не выходит? Смеешься: — Да нет, вроде… Просто эта тусовка собирается ближе к вечеру. — Тусовка. — Да. — Ты в курсе, как я люблю тусовки, правда? Небрежно машешь рукой: — Фигня, это не тот случай… Меня гложут сомнения, ибо я действительно редко получаю удовольствие от варки в большом котле, но, с другой стороны, отказываться от твоего предложения вроде и причин нет. Прогулка вечером и небольшие посиделки в какой-то компании, что такого? И я соглашаюсь: — Ну ладно… Чертовы двойные пересадки и станции разных линий с одинаковыми названиями — кошмар приезжих и назначающих встречи в московском метро. Есть что-то удивительно крезанутое в том, чтобы переходить с «Комсомольской» — на «Комсомольскую» или объяснять, на которой «Киевской» надо пересечься — на Филевской, Арбатско-Покровской или Кольцевой… Именно в такую крейзи-зону мы и едем. Добраться до Арбатской на голубой ветке можно только с двумя пересадками, не меньше. Длинные подземные туннели, отделанные кафелем и гранитом, угнетают меня равномерно текущей толпой, в которой не получается двигаться медленнее или быстрее, только вместе со всеми, на единой крейсерской скорости. И когда мы выходим, наконец, на станции, отделанной лепниной и позолотой, с керамическими, облитыми глазурью вычурными розетками на стенах, колоннадой полуарок и многорожковыми люстрами, я уже порядком раздражен. Правда, на длинном эскалаторе ты встаешь на ступеньку выше меня, уравниваясь ростом, поворачиваешься лицом и водишь пальцами по моему животу, так, что никому не видно, и тихонько шепчешь: «Расслабься, мой хороший…». И мое раздражение быстро затихает. Мы выныриваем из-под земли, практически упираясь носом в Воздвиженку, и сразу же поворачиваем налево вместе со всем потоком, который, разбиваясь на ручейки, частью стекает в подземный переход под Арбатской площадью, а частью так и плещет по наземному, мельтешась и мешая еле ползущим по Бульварному машинам. Снова сходится на крошечном пятачке перед знаменитой «Прагой» и растекается уже окончательно — на Старый и Новый Арбат. — Может, откроешь великую тайну, за каким хреном мы сюда пришли? Ты решил показать мне стену Цоя[1]? Ты подцепляешь пальцем ворот моей футболки и тормозишь у ларька. — Подожди, надо кой-чего купить… Замечательно. До меня начинает доходить — да, я иногда на удивление тупой парень — что за компания, с которой ты меня собрался знакомить, раз «кой-чего» оказывается десятком бутылок пива и несколькими пачками сигарет. Сваливаешь все в пакет и смотришь на меня: — Чего застыли? Пошли! — Ник, ты уверен, что это хорошая идея, точно? Ты поднимаешь глаза, взглядом находя мои, и киваешь: — Они нормальные ребята, Макс… Правда… Ты ж любишь песни под гитару? — Твои — да. — Хочу, чтоб ты послушал того, кто поет лучше меня. Я собираюсь сказать, что даже если б ты квакал жабой, мне было б похер, потому что это ты, а в великие уличные таланты я не очень верю. Но ты уже тянешь меня налево от «Праги», на брусчатку пешеходной зоны. — Бутылка кефира, полбатона… Бутылка кефира, полбатона… А я сегодня дома… Я сегодня дома…[2] Вот так я в первый раз увидел твою арбатскую компанию: группку молодых волчат и парочку псов постарше, устроившихся небольшим кружком у «Дома с привидениями»[3], и впервые услышал того самого, «кто поет лучше тебя», перебиравшего струны неплохо настроенной гитары и напевавшего песенку «Чайфа».