Было - не было. Часть вторая

У каждого из нас есть свои «люблю» и свои «терпеть ненавижу». Начинается все еще в детстве, а заканчивается… а бог его знает, может, и не заканчивается никогда. Пенки с кипяченого молока и комочки в каше — кошмар даже в воспоминаниях, потому что это не просто пенки и каша, это бесконечная, неизбывная, нескончаемая забота, с которой в тебя вливаются эти пенки и впихиваются эти комочки. Вафельные полотенца и продавленная панцирная сетка кровати в пионерлагере — кайф, потому что это свобода и все-можно-пока-нет-вожатых. Ранние подъемы и поздние гулянки, аккуратно сложенные в шкафу вещи и бардак на столе, распланированная на неделю или год вперед жизнь и вечно и некстати, неожиданно и внезапно случающееся нечто, рушащее любые планы — почти всегда на любое неприятное «нет» находится вполне примиряющее с ним «да». Диалектика существования. Но иногда случается так, что в единой точке пространства и времени совпадают только однозарядные факторы. Правда, мне никогда не доводилось встречать по жизни однозначно плюсовой заряд — опиумные наркоманы не в счет, да? А вот минус — дело совсем другое. Удивительно, как все сходится в этот вечер. Пешеходная улица и неторопливо текущая толпа туристов. В самом начале, у «Праги» — почти вернисаж с уже готовыми картинками и изящными безделушками, дальше — полоса музыкантов, театр Вахтангова с давно осевшими там портретистами, еще дальше в сторону «Смоленской» — неряшливые разномастные прилавки с сувенирами-матрешками, шапками-ушанками, значками и прочей советской символикой. Я бывал в разных городах, но везде исторический центр, заполненный балаганным барахлом, вызывал у меня странное, почти органическое отвращение. Чужая компания, в которой все друг друга знают, кроме меня. Кодекс поведения, негласный, но жесткий, и легкое, но явно проскальзывающее презрение: кому ты тут нужен и нахер приперся? Шутки, понятные только своим, что те анекдоты, которые можно уже рассказывать не целиком, а по номерам. Кому-то, может, это напоминает посиделки наблюдателя у загона со стаей волков, а мне — визит в террариум с лениво ползающими крокодилами, которые не жрут только потому, что сыты, а еще потому, что сидишь на самом краю и не мешаешь им. Пока еще. Но тебя-то тут прекрасно знают. И парень с гитарой, на которого все смотрят, сам обрывает мотивчик, накрывая струны ладонью: — О, Никитос! Привет! И первый протягивает руку. — Привет, Леха. Ты жмешь ее и, улыбаясь, отдаешь кому-то из младших пакет, который тут же увлеченно и уверенно потрошат, вытаскивая и раздавая сигареты и пиво. Тебе протягивают бутылку, и я чувствую и благодарность, и неловкость разом, когда ты поворачиваешься, отдаешь ее мне и представляешь: — Это Макс, мой друг. Говорите, что хотите, но мгновенно и беспричинно вспыхивающая неприязнь — вещь вполне реальная. Я совершенно ничего не знаю про стоящего напротив меня Леху, кроме того, что он зовет тебя «Никитос», а мне этот вариант твоего имени кажется до предела пошлым. И нет в этом парне ничего отталкивающего, кроме, может, излишней самоуверенности в позе и выражении глаз. Но это улица, здесь, наверное, по-другому не выжить. Я не знаю этого точно, но логично предположить, что наглому тут живется легче, чем спокойному и неконфликтному. Он чуть ниже меня ростом, с фигурой типичного пловца — треугольник из широченных плеч и подтянутой небольшой задницы, а на скуластом лице — загар, ленивая усмешка и настороженные светло-голубые глаза, от которых стрелками тянутся к вискам резкие морщинки. Мы еще не сказали друг другу ни слова. Но с первого же взгляда, которым мы обмениваемся, я чувствую желание громко и внятно послать его на хуй. И вижу то же самое желание в его глазах. Только я, воспитанный и вежливый, снова — как и в тот раз с Мухой — испытываю прилив секундной обжигающе стыдной неловкости за свои чувства. А вот Леха, кажется, вовсе нет. Он вытаскивает из кармана сигарету, закуривает и тянет, все с той же ленцой: — Привет, Макс. Я киваю в ответ. — И тебе. Ни он, ни я не протягиваем руки. Пиво. Понятно, почему здесь это самое популярное пойло, стоит дешево, и набраться можно легко и быстро. От него не бывает такого тяжкого похмелья, как от алкоголя покрепче. И последствия пития паленого пива — скорее всего, просто разбодяженного — не идут ни в какое сравнение с отравлением паленой водкой. Но я терпеть не могу пиво. Моя реальность от него не становится приятнее или лучше, даже относиться пофигистичнее я к ней не начинаю. Я просто постепенно тупею и впадаю в полусонное оцепенение, когда хочется лечь на кровать, закрыть глаза и отключиться. В первую очередь, от тупого самого себя. И потому сижу и еле цежу проклятую крепленую «девятку»[1], в которой вдобавок к кисловатому привкусу чудится еще и откровенный спирт, и думаю, что одной бутылки мне вполне хватит. Не всю же ночь мы тут будем сидеть? Ночные тусовки. О да! Романтика костров на лесной поляне, или прогулок у фосфоресцирующего в темноте моря, или бессонных предэкзаменационных ночей, или… Или посиделок на быстро остывающей арбатской брусчатке, когда голова все больше наливается белым шумом, и все чаще задаешь себе вопрос, а зачем сидеть тут, вздрагивая от коротких приступов озноба — не от холода, от бессонницы. В чем смысл этого бдения, если здесь мне не интересен никто, кроме тебя. А ты сидишь уже даже не рядом, а почти напротив, рядом с гитаристом Лехой, и треплешься с ним о чем-то своем, весело и беззаботно. Нет, ты, конечно, перекидываешься со мной изредка парой фраз, подкидываешь зажигалку, когда я достаю очередную сигарету, и улыбаешься. Но меня одолевает чувство, что если я просто поднимусь и пойду сейчас к станции метро, до открытия которой еще целый час, то ты даже не сразу это заметишь. — Хай. Оборачиваюсь на хрипловатый голос. Парень, присевший рядом со мной, слегка улыбается, и глаза — как почти у всех тут — внимательные и не особо доверчивые. Киваю: — Привет. — Тебя Макс зовут, да? А меня Техас. Он коротко кашляет и лезет в карман за сигаретами. — Это у меня кликуха такая, понимаешь? Потому что мне нравятся ковбойские сапоги, — и в доказательство этого заявления он вытягивает вперед ноги. Глянь-ка, действительно в сапогах под ковбоя. И не жарко же летом их таскать… — Понимаю. — Скучно тебе, да? Ты не такой, как Никитос, да? Он заводной, с ним прикольно. И не боится ни хуя. Тихо хмыкаю и опять киваю: — Да. Это точно, ни хуя он не боится. Техас доверчиво наклоняется поближе, обдавая меня пивным духом: — Я вот когда к этой компании прибился, я Верхолаза боялся, долго боялся, правда. А Никитос с ним задружился влет, прикинь? — Верхолаз — это кто? Он машет рукой: — А Леха ж! Он говорит, что когда-то этим… альпинизмом промышленным занимался… у него оттуда погоняло, понял, да? Техас покашливает, но сигарету тянет сильно. Нехороший у него кашель, клокочет где-то в легких. Типичный для курильщика. И бродяги со стажем. — Леха — он мало кому помогает, не, ну если своим надо что-то, то все сделает, и с ментурой сцепится, и от других отмажет, сам разберется потом, но сначала от чужих отмажет, точно! А вот с Никитосом они сразу как-то сошлись, ага. — И чем он Нику помогает? — Нику? А, понял! — Техас радостно фыркает. — Смешно ты его зовешь, Ник, ха! А Леха ж всех тут знает. И торчков, и тех, кто дурь толкает, ну вот… Никитос его попросил, Леха его и свел с ними. — Зачем? — Дак он же какую-то программу снимает про этих дуриков, ты не знал? Ну вот… Посмотреть же ему надо было, как они живут, и чо почем вообще, понимаешь? Леха ему и помог. И даже сам с ним ходил, если совсем место гнилое. Дружат они, понимаешь? Я смотрю на тебя. Ты не ощущаешь моего взгляда, хотя обычно чуток, как зверь. Тебе не до меня, ты слушаешь Леху-Верхолаза и смотришь только на него. А я на тебя. И в твоих глазах сверкает жадный азарт. Я уже видел это, когда-то давным-давно, когда мы еще только целовались по темным углам в подъездах и ни разу не делили с тобой постель. Так ты смотрел на меня. Мы уходим с Арбата, когда на часах половина шестого утра, а это значит, что мы сможем спуститься в подземку и доехать до дома. По дороге оба молчим. О чем думаешь ты, я не знаю. А я не хочу думать о том, что видел. И верить в то, что подсказывает та часть мозга, что заведует логикой, я не хочу. Ты раскладываешь диван, а я иду в душ. Не хочу ложиться спать в смеси этих «дивных» сигаретно-пивных ароматов. А когда я выхожу из ванной, ты уже спишь. *** Наша первая «арбатская» ссора происходит на следующий же день. Утром, на кухне, под запах свежесваренного кофе. Ты задумчиво размешиваешь сахар в чашке и спрашиваешь: — Макс, ты не против, если я гостей позову? Я уже почти допил чай и прикуриваю сигарету, странно, сегодня даже раньше, чем ты. — Каких гостей? — Ну, пацанов этих с Арбата. Я задерживаюсь с ответом лишь на секунду: — Против. — Что? Ты смотришь на меня растерянно и удивленно. Не ожидал отказа? — Почему? — Потому. — Мальчик мой, это дурацкий ответ. — А это дурацкий вопрос. Ты спросил? Я ответил. Я против. Не хочу, чтобы твои уличные приятели приходили сюда. Ты усмехаешься, неприятно, почти зло: — Боишься, что украдут что-то ценное? — Больше вшей боюсь. Хотя и украсть могут, я так думаю. Ты откидываешься на спинку стула и тоже щелкаешь зажигалкой. — Значит, нет? — Нет. Ты размышляешь не особо долго. — Хорошо. Тогда я соберу их на старой квартире. Старая квартира. Это та самая, в которой вы жили, когда мы учились в школе. Та самая, где я сидел под твоей дверью ночью. Та самая, в которой впервые переспал с тобой. Бабушки твоей уже нет, родители переехали на Таганку в большую трешку, оставшуюся от дальней родни твоей матери, и квартира стоит пустая. Ты молчишь, ждешь моего ответа. И хотя внутри что-то неприятно екает, я пожимаю плечами почти равнодушно: — Собирай. — Хорошо. Тогда сегодня не жди меня. Я сижу и смотрю, как быстро ты кидаешь вещи в сумку, сматываешь шнур от мобильного и суешь в карман кошелек и сигареты. Я даже не успеваю поверить в то, что ты можешь и вправду вот так взять и уехать. Ты выходишь в прихожую и начинаешь собираться. Я стою, прислонившись к стене, и смотрю, как ты шнуруешь кроссы. — Ник. — Что? — Ты меня не зовешь? — На кой? Тебе ж неприятно с ними. — И тебя не ждать сегодня. Ты смотришь на меня холодными глазами и киваешь: — Не жди. И захлопываешь за собой дверь.