Было - не было. Часть вторая

В этот замечательный предрассветный час, когда любые странные поступки начинают казаться не такими уж безумными и странными, укладываясь на жесткой, узкой и короткой для меня скамье, не понимая, как лучше устроить ноги, — закинуть на боковой подлокотник, или даже на спинку, или просто согнуть колени — пытаясь разом и собраться, чтобы не сверзиться, и расслабиться, чтобы заснуть, я вдруг подумал, что моя спокойная жизнь закончилась. Именно сейчас. Не тогда, когда ты отправился на Урал. Не тогда, когда в доме появился Муха. Не тогда, когда мы пришли на Арбат. Только что. А потом-таки я закрыл глаза и провалился в зябкую зыбкую дрему. Бывало у вас такое, чтобы делать что-то кому-то назло? Глупый вопрос, сам знаю. Все так делают, маленькими детьми так точно. Ах, мне нельзя без шапки на улицу?! Так я вообще туда не пойду! И буду сидеть гордый, как кавказский орел, уже в пальто и ботинках, на стуле в коридоре, упрямо потея, злясь до слез, кусая губы, думая о том, как весело сейчас всем во дворе, но без тебя! — ведь вредная мама не пускает тебя туда без шапки… Хотя что тебе та шапка, зимой все в них, чем ты такой особенный? И вместо того чтобы сидеть, дуться и париться, давно бы уже играл и веселился, но нет. Вечер испорчен, совсем и окончательно. Потому что друзья уже тебя не ждут, решив, что тебя задержали дома дела, мама уже ушла заниматься ужином, и из кухни тянет все более заманчивыми и вкусными ароматами, и настроение испорчено уже только у тебя самого, а ведь нужно было всего-навсего напялить ту злополучную шапку… Некоторых эти детские уроки отлично учат тому, что весь этот выпендреж глуп и ни к чему не приводит. Некоторые этого урока так и не усваивают. К чему это я? А к тому, что спустя несколько часов я проснулся на той же самой скамейке, поеживаясь. Не от холода, какой холод летним утром, когда солнце уже поднялось и воздух, так и не остывший за ночь, не нагревается даже, раскаляется, словно только и ждал лишь команды. Эта знобь по мышцам, дурнота в основании затылка и тяжесть в висках и под веками — от бессонной, проведенной кое-как ночи. Мне все равно, когда спать. Или не спать, если уж не спать совсем. Но на «спать черт знает как» организм возмущается и мстит, исподтишка, не особо настаивая, но пробивая такой вот омерзительной дрянной слабостью. Мимо неспешно шагает какой-то старичок, одетый бедновато, но прилично, в легких брюках, рубашке, при соломенной шляпе и даже при пыльнике. Один бог знает, зачем в такую погоду пыльник… Он осторожно косится на скамейку и на меня, медленно расправляющего затекшие конечности. На бомжа я не похож. Кстати, при мысли о бомжах меня передергивает так сильно, что старик чуть притормаживает, как будто готов подойти и спросить, не нужна ли мне помощь. Нет, спасибо, добрый человек. Иди себе дальше. Я просто молодой, чокнутый на голову ревнивый пидор, поссорившийся со своим парнем… Ничего особенного, спасибо, что подумали, не плохо ли мне. То ли мысли написаны у меня на лице, то ли я просто перестаю вызывать у него беспокойство за собственную, явно непутевую судьбу, но старик аккуратно поправляет воротник тонкого светлого плаща и идет дальше, поворачивая в аллею, уходящую прямиком к огромному шпилю главного университетского здания. А я сажусь на скамейке ровно. Умыться бы холодной водой и ее же выпить, мне стало бы легче. Но ближайшая вода — в несуществующей, испарившейся от жары луже. Придется терпеть до дома. Или до первого попавшегося ларька. Кстати, деньги-то у меня есть? Руки быстро шарят по карманам. О, есть. И деньги, и ключи от квартиры на месте. И пачка сигарет, и зажигалка. И даже телефон, проклятая, хоть и ни в чем вроде не виноватая «Нокия». Забивать жажду курением — не лучший способ. Но табачный дым — это не просто ритуал. Табак и в самом деле мою нервную неверную систему успокаивает, приглушая отчаянные всплески колкого, как обломки льда, страха. Я боюсь идти домой. Эта мысль настолько странная, что я на несколько секунд замираю, пытаясь осмыслить. Мой дом. Наш дом. Чего мне там бояться? И только потом понимаю — пустоты. Табак, кстати, на голодный и невыспатый желудок и мозг оказывает вполне себе подстегивающее действие. Я боюсь идти домой, потому что боюсь не обнаружить там тебя. Нет, опять не так… Встряхиваю больной своей головой, чувствуя, как в ней взметывается маленький буранчик мыслеобразов, совершенно такой же, как снег в глицерине в новогоднем снежном шаре. И оседает так же плавно и непредсказуемо. Передо мной, через асфальтовую дорожку, как раз растет разлапистая такая ель. И я вот прямо вижу, как одна из искусственных снежинок парит в густом прозрачном вязком геле под непроницаемой броней стекла и оседает на самый кончик ветки. На тонкое острие иголки. Замирает недвижимо, решая — что дальше. Остаться? Упасть? Странная зимняя картинка в жарком обрамлении апельсиново-солнечного лета. Докурить, подняться, добрести до ларька, купить воды, выпить на ходу прямо всю бутылочку, бросить в урну и топать домой. Там ты или нет, неважно. Прийти, залезть в душ, прочухаться и отбросить вчерашний день и уже прошедшую ночь как грязную мокрую тряпку — подальше, в кучу отходов. И забыть. И жить дальше. Или докурить одну и сразу следом засмолить вторую, может, все-таки отправиться в сторону какого-нибудь магазина, жажда умеет заставлять, но пить воду снова на какой-нибудь скамейке или даже вовсе усевшись на газоне. Смотреть, как все выше карабкается солнце, пить, курить и ждать. Ждать, пока вернешься домой ты. Вернешься, застанешь пустые стены и начнешь искать меня. Что из этого означает «остаться»? А что — «упасть»? И вообще… Поперек гудящего затылка меня прошивает болезненной иглой подленькой мысли: а ты вообще… будешь меня искать? Докуриваю сигарету. С минуту сижу неподвижно, глядя, как затухает у самой ноги притоптанный, но не задавленный окурок. И закуриваю вторую. Я ни хуя не усвоил урок. Я начинаю глупую игру. Что может быть идиотичнее, чем шататься по району, оттягивая время возвращения домой, хотя тело требует душа, воды и еды и, если все-таки повезет, пары часов сна в нормальном положении? Каждая улица, почти каждый переулок были здесь исхожены мной и по многу раз. В раннем осеннем тумане и зимними вечерами, в темпе вальса на утренней пробежке и неспешными шагами на прогулке, в радостном состоянии духа и в убитом начисто, до полной черноты в глазах. Но такого странного ощущения я еще не испытывал. Мой внутренний монолог любому показался бы безумным, наверное. Хотя, если вдуматься, он бывает хоть у кого-то разумным? Меня просто рвало напополам. Одна половина, та, которая чувствовала себя так, словно выспалась под асфальтовым катком, в бешенстве исходила желчью и яростью. Я ему не нужен! Ни хуя я ему не нужен, сука такая! Уехал, бросил одного, демонстрацию устроил, носом, как кутенка, тыкал: не строй ревнивую жену! Эта половина была обижена и оскорблена, ей предпочли компанию друзей, да еще тех, которых я невзлюбил, да не просто невзлюбил, еще и сказал об этом впрямую… Этой половине было себя жаль. И жало у этой жалости оказалось острющим и ядовитым. Вторая половина на те же слова о ревности и жене знобко поводила плечами и словно втягивала голову в плечи. Она шептала мне поначалу робко, но потом все настойчивее: Макс, ты взрослый, ты умный, Макс, остановись, перестань, нельзя так, Макс!.. Размеренный такой голос разума, — разума ли? — он перечислял мне все твои поступки, которые доказывали, что я тебе нужен. Нужен и важен настолько, что ты готов был даже убивать. И разве такому противопоставляется обычная измена, и ты еще докажи, Макс, что эта измена была! Ведь очень даже может быть, что еще ничего и не было. Интерес, да, азарт, желание ткнуть пальцем в неведому зверушку, раньше тебе не встречавшуюся, но не измена. А ты уже готов идти по пути тех самых ревнивых жен: проверять телефон, подслушивать звонки, подсматривать за встречами? Самый верный путь — чтобы добиться скандала и разрыва. Ты же взрослый, ты взрослый, ты взрослый… Голос креп, постепенно забивая истерику второй половины меня, забивая — совершенно неожиданно, между прочим! — другие твои слова. Макс, пожалуйста… пожалуйста, никогда не взрослей… Половина на половину. Это никогда не приводит ни к чему хорошему. Плохо было то, что внутри меня так и не хватило решимости на что-то одно. Я понял это много позже. Отпусти я тебя в этот дурной безбашенный загул, — по-настоящему! — прости я тебе его безоглядно, встань я и в этот раз на твою сторону, забыв о себе и своем оскорбленном самолюбии, кто знает, как быстро ты потерял бы интерес к этим маргиналам? И кто знает, что было бы, встань я на дыбы всерьез, поставь не условие, а забор с охраной на вышках и злобными псами, заступишь — и возврата не будет. Решил бы ты, что стоит затевать со мной очередную войну или лучше все постепенно спустить на тормозах? Решил бы ты рискнуть нашими отношениями ради прихоти? Я не знаю, играл ли ты тогда, вернее, сколько в твоем поведении было театральности и игры, ты же всегда был к этому склонен. Не знаю и того, чтобы было бы, если. Было бы? Или не было бы? Но из двух зол я выбрал оба сразу. Когда я подхожу к подъезду, над Москвой уже сияющий летний день. Снова жаркий и пыльный. Дверь подъезда, обитая тонкими вертикальными планками, выкрашенными в некрасивый, но не маркий коричневый цвет, столь же любимый отечественными коммунальщиками, как и грязновато-зеленый, привычно скрипит толстой тугой пружиной. В бетонных стенах еще таится немного прохлады, и я легко взлетаю по лестнице на пролет, до лифта. Квартира встречает меня настороженной тишиной. Ей странно, нас обоих не было сегодня ночью. Тебя нет и до сих пор. Но я решил, что не буду феечкой-истеричкой, и раз тебя еще нет, то этому есть простое объяснение. Ты же гулял вчера в компании, сегодня отсыпаешься. И вполне разумно, что отсыпаешься там, а не поехал в пьяном угаре через полгорода отсыпаться сюда. Там — тоже твой дом. Все в порядке. Я — взрослый и разумный — принимаю, наконец, душ, завариваю себе свежий чай, выпиваю чашку с бутербродом, выкуриваю сигарету. Я — хороший и правильный, вот и буду таким. И поэтому, когда ты скрипишь ключом в дверях и появляешься на пороге, глядя на меня немного исподлобья, но нисколько при этом не виновато, я просто улыбаюсь. Спокойно, хоть и устало. — Привет. Ты киваешь и проходишь в прихожую, стаскивая кроссовки, наступая носками на пятки. Не хочешь подходить первым? Считаешь меня неправым? Но ведь я и сам так решил, а потому подхожу первый, ладонью отвожу твои волосы со щеки и утыкаюсь лбом в твой лоб. — Привет, Ник. Я купил «Бойцовский клуб». Знаешь… Пригласи этих своих… Посмотрим вместе. Ты замираешь на секунду, а потом обнимаешь меня.