Было - не было. Часть вторая

Вы пробовали задать себе вопрос: а я жадный? А если пробовали, то что отвечали? А если отвечали, то честно? Нас же учили с детства, что жадность — это плохо, дурное, мерзкое свойство, хорошие девочки и мальчики никогда не пожалеют дать свою игрушку другому, поделиться конфетой, уступить очередь на качели… Почему никто не объяснял нам, юным, что жадность бывает просто проявлением чувства собственности, в сущности, вполне естественного для человека? Почему никто не говорил нам, что крайняя степень альтруизма — это столь же болезненное нечто, как и полное безоглядное доверие, зовущееся в народе идиотизмом? Потерянная в отношении себя, своих поступков и мыслей критика — опасная штука… Опасная для того, кто ее потерял. К чему я это? К тому, что мне удалось в полной мере познать на себе весь идиотизм альтруизма и бессмысленность радостного щенячьего доверия. Правда не сразу, не сразу, не… Медленно закрутившаяся поначалу небольшая воронка уступок, согласий, улыбок и отступлений становилась все шире, росла, поднимаясь выше, становилась настоящим торнадо, и скоро за землю цеплялся лишь тоненький хоботок, а огромный исполинский водоворот с ревом вращался над нашими головами. Но как ни мелькал он настойчиво, цепляя мое боковое, а то и прямое зрение стремительными порывами урагана, видеть его я не желал. После моего предложения в нашем доме стали появляться твои арбатские друзья. И Леха–Верхолаз, как ни странно, самым частым гостем тут не был. Приходили парочки, парни с девчонками, просто посидеть и выпить пива — почему не на той же улице, а именно на нашей кухне? Приходили по одному и по двое–трое парни, о чем-то поговорить с тобой и иногда отоспаться на раскладушке или даже на постеленном на полу одеяле. И почти всегда с ними заглядывал Техас. Говорливый, беспечный, лохматый, веселый, неугомонный, он искал меня взглядом и улыбался, садился рядом, закуривал и начинал очередной разговор ни о чем и обо всем сразу. Арбатское лето, как я стану называть его позже, утекало день за днем. И хоть у меня были каникулы, но ты ездил в Останкино регулярно, и так же регулярно задерживался там допоздна. А у меня были ведь еще и родственные обязанности, какие-то встречи, поездки с матерью за тяжелыми, но нужными в хозяйстве предметами, визиты к бабушке и теткам… И про предложенный мной кинопросмотр ты почему–то словно забыл… Это однообразие похожих один на другой дней, легко и незаметно заполнявших сетку календарных недель, притупляли и усыпляли бдительность лучше любых слов, уговоров и заверений. А они были. Потому что были мои вопросы. Ник, зачем они приходят? Ник, что им нужно? Ник, когда мы с тобой последний раз оставались хоть на несколько дней одни? И в ответ были твои улыбки, ласковые касания плеча и щеки и слова, слова, слова… и главное — череда бесконечно похожих дней. Теплых, беспечных — по старой школьной каникулярной привычке, от которой давно пора уже было избавиться, — солнечных, ярких, коротконочных. Ты был так увлечен работой и этим общением, что у меня редко хватало духа выдернуть тебя оттуда и задать главный вопрос, который сидел где-то глубоко внутри и вылезал ядовитой змейкой, прямо на корень, а потом и на кончик языка, оставляя гадкий желчный привкус. Один–единственный вопрос: Ник, что у тебя с Верхолазом? Когда я в первый раз задал тебе этот вопрос, дождавшись тебя как–то после монтажной смены, уже под утро, ты посмотрел на меня так удивленно, словно я спросил, есть ли в квартире вода и газ. — Ничего, мой мальчик. Леха — просто мой приятель, он помогает со съемками, я же говорил тебе уже. Забыл? Я смотрел тебе в глаза и видел там только усталость после работы, которой ты, кстати, не стал отбрехиваться, и это было, на мой взгляд, хорошим признаком. И недоумение. И все. Ни вины, ни сполоха тревоги, ни–че–го больше. — Нет, не забыл. Ты коротко улыбнулся и развернулся, чтобы пойти в ванную. — Ник… — я окликнул негромко, а ты сразу же обернулся. — Ник… Если бы что–то было, ты сказал бы мне? Ты вздохнул и вернулся на те три метра, на которые успел отойти. Остановился прямо рядом со мной и медленно поднял голову, оглядывая мою грудь в тонкой майке, ключицы, шею и, наконец, лицо. — Да, Макс. Я бы тебе сказал. Но мне нечего говорить. Можно, я в душ? — Да, конечно… прости. Ты улыбнулся на мое извинение и ушел плескаться, а потом мгновенно заснул на нашем диване, буркнув, чтобы я тебя разбудил в полдень, у тебя монтаж еще не окончен, а монтажную держать нельзя, потом тебе больше не разрешат… Ты заснул, даже не закончив фразы, а я еще долго лежал рядом, глядя на смутные тени, скользящие по потолку, куда из-за плотных задернутых штор пытались пробиться солнечные зайчики. И даже здесь еще у меня оставалась призрачная возможность выбора. Поверить. Или не поверить. Умная моя, начитанная, набитая невероятным количеством самых разнообразных сведений голова раз за разом подкидывала мне одну и ту же мысль: доверься. Да еще на самом краю сознания всплывали такие красивые, такие лаконичные, великолепные в своем содержании строчки: «Здесь уместно будет повторить, что в недавней, счастливой для него битве он был спасен от первого удара только силой своего доверия — золотым щитом благородных…» [1] Ах как мне хотелось быть тем самым «благородным», которого укрывает от несчастий золотой щит! И почему-то верилось, верилось в это, потому ли, что так хотелось? Я решил поверить. И честно попытался. — Ты видел, да? Короткий взгляд из–под криво и жутковато накрашенных век и ресниц. Я не помню, как ее зовут, эту очередную посетительницу нашей кухни, они все для меня быстро стали на одно — неумело и ярко раскрашенное — лицо. Говорит она не со мной, со своим парнем, но я все равно слышу, даже наливая воду в чайник. — Видел, и чо? — Не, ну как так можно, а? — Твое какое дело? — парень шипит сквозь зубы, но когда я поворачиваюсь и задеваю его взглядом, тут же улыбается. Я ставлю чайник на плиту и выхожу. И слышу уже за спиной, снова девчонка: — Гадость же так делать!.. И отчетливое, хоть и почти неразличимое в ответ: — Захлопнись, дура! Странный диалог, из которого мне не было понятно почти ничего. Но который я почему-то запомнил. Мы идем за пивом, почему-то всей компанией. Ты, я, Верхолаз, еще двое парней, две девчонки и снова Техас. Почему нас вынесло всей толпой? Проветриться самим? Проветрить закуренную квартиру, пропитавшуюся кисловатыми пивными испарениями и запахами быстро портящейся в летней горячке закуси? Я не помню. Но я помню, как ты идешь своей легкой походкой, нагоняя Леху, который уже ушел вперед, и понимаю, что от жалкой участи нагонять и тормошить тебя у всех на виду, привлекая к себе внимание, меня милостиво уберегает все тот же Техас. Ловит за короткий рукав футболки и весело скалится: — Ма-а-акс! А ты вот слышал эту, как ее… правда, хорошо поет? Какая-то очередная певичка, я и понятия о них не имею. Но объяснять это Техасу приходится обстоятельно, потому что сразу следом за вопросом и моим отрицательным ответом он пускается в рассуждения, кто и чем кого лучше, оперируя именами мне и вовсе неизвестными… Возвращаясь с этой прогулки, ты сам нагоняешь меня и цепляешь под руку, просто так, без слов. Ты возвращаешься поздно. Хоть и не предупреждал, что у тебя сегодня планы так задержаться. Я сижу в комнате, прямо на полу, подобрав по-турецки ноги и листая какой-то грамматический справочник. Как будто сложные построения чужого языка могут помочь отвлечься от мысли, где тебя носит, когда на дворе уже темно, и почему ты не отвечаешь на звонки? Я как раз — в который раз уже?! — трогаю корпус телефона, сжимая в пальцах почти до скрипа. Только «Нокия» может связать меня с тобой сейчас. Но за сегодняшний вечер не сделала этого ни разу. И тут слышу хлопок двери. А потом короткий оклик: — Макс? Дома? Интересно, а что бы ты сказал, если бы я не ответил? Что бы сделал, придя и обнаружив, что меня нет? Но вместо ехидного «нету меня», я отзываюсь: — В комнате. Ты входишь, чуть крадучись, судя по мягкости шагов. Опять поддавши? Ты в последнее время стал частенько догоняться пивом. Это ты–то, раньше так брезговавший пивным выхлопом! Я не поворачиваю головы и не смотрю на тебя. Но это и не нужно. Прямо на открытые страницы книги опускается сначала роза, а потом… маленькая плюшевая игрушка. Мышь, игрушечный толстенький мышь. Ты наклоняешься и целуешь меня в висок, прежде чем присесть рядом. — Это тебе, мальчик мой. Прости, я задержался… — Я тебе звонил. — Да? Я в наушниках же работаю, ты знаешь, не слышал, наверное. — А проверить не догадался, конечно… — Ну ты же знаешь… — ты смеешься. — Это мышь. И зовут ее Мышь. Или его. Пошли чай пить? Я окликаю тебя, потому что ты встаешь быстрее, мне же еще надо сгрузить с коленей Мышь, розу и справочник: — Где ты его взял? — А? — отзываешься уже из коридора. — Да в автомате для тебя выиграл, я тебе про них говорил, помнишь? А я помню? Да. Помню. Ты говорил, что на Арбате поставили игровые автоматы с этими пушистиками, прямо рядом с пивными ларьками, вот умники! Значит, у вас в Останкино теперь они тоже есть? Я видел торнадо. И не хотел его замечать. Но рано или поздно какой-то его виток должен был долбануть меня по голове. Чтобы я, наконец, задал себе простой вопрос: where is my mind? [2] Никогда не назвал бы себя сумасшедшим киноманом, но все-таки увлекался кинематографом, порой погружаясь туда всерьез. Экранный мир меня будоражил не на шутку. Настолько, что подрабатывать в видеопрокат на первом курсе я отправился, прельщенный еще и возможностью смотреть все новинки прямо на работе. Но вкус у меня был странный для совкового мальчика. Со стрелялок с Дольфом Лундгреном меня воротило, зато торкало с «Криминального чтива» [3], на «Спящих» [4] я просто не на шутку завис, а уж «Однажды в Америке» [5] было засмотрено буквально до дыр на пленке. Сейчас «Чтиво» называют криминальной комедией, «Однажды» — криминальной драмой, «Сердце Ангела» — ужасами и триллером, для меня же все имело одно название — кино. Боевики и стрелялки я так никогда не называл. К разряду настоящего кино для меня относился и тот самый «Бойцовский клуб», на который я предложил позвать всю эту гоп-компанию. Околовидеопрокатные связи я, как ни странно, с института сохранил, и потому получал новости из почти что первых рук. О «Клубе» говорили, много, восхищались и Питтом, и Нортоном, перебрасывались цитатами и обсуждали музыку. И потому, купив эту кассету, я уже предвкушал просмотр. С тобой вдвоем. Рядом, под легким пледом, с чашками кофе, чтобы можно было не только смотреть, но и делиться, и по ходу, и после просмотра, и после второго просмотра, потому что нам захочется пересмотреть, в этом я был уверен… Потому и мое предложение было не просто великодушным. Оно было огромным шагом тебе навстречу. Я готов был разделить с твоей столь дорогой тебе компанией то — как ни смешно прозвучит — интимное переживание, что обычно было только нам на двоих. И тем более непонятной мне казалась твоя странная забывчивость. Кассета давно стояла на полке, компании у нас собирались, и уже не раз, а фильм так и оставался непросмотренным. Ты ждал моих вопросов? Или пытался спровоцировать на просьбу? Или просто наблюдал и подогревал… себя? Меня? В тот вечер нас было восемь человек, из которых я помню только тебя, Верхолаза и Техаса. Все собрались в комнате как-то очень быстро, устроились на полу, на диване обычно сидели только мы с тобой. Почему именно в тот вечер это негласное правило было нарушено? Я вышел только на минуту, взять забытую на кухне чашку кофе, еще на титрах, таких узнаваемо сингеровских, а вернувшись, остановился в дверях. Верхнего света не было во всей квартире, темнота, неплотная, летняя, уютно устроилась по всем углам. И только в комнате с экрана лился мерцающий свет, выхватывающий то ярче, то слабее лица и тела, такие же призрачные и нереальные. Во всяком случае, рука Верхолаза на твоем колене… она для меня… Призрачна. Нереальна. Но почему я вижу ее так четко? [1] Цитата из книги Л. Соловьева «Повесть о Ходже Насреддине. Очарованный принц». [2] Название и строка из песни группы Pixies Where Is My Mind? («Где мой разум?»), саундтрек к финальной сцене из фильма «Бойцовский клуб» (1999). [3] Культовый фильм режиссера Квентина Тарантино, выпущен в 1994 году. [4] Не менее культовый фильм режиссера Барри Левинсона, вышел на экраны в 1996 году. [5] Так и не получивший «Оскара», имхо, совершенно незаслуженно, великий фильм легендарного Серджио Леоне (1983).