Было - не было. Часть вторая

Время — понятие относительное, но насколько — не каждому и не сразу дано понять. Нудная лекция растягивается, кажется, на недели, ожиданию автобуса зимой на продуваемой злющим ветром остановке не видно конца, а вот ночь за интересной книгой пролетает почти мгновенно, даже долгая осенняя, — вот только устроился пару десятков страниц прочесть, а уже между шторами тихо наливается серо-молочный рассвет. Сколько прошло мгновений с той секунды, как я увидел чужую руку на твоем колене? Сколько я простоял с чашкой кофе в закостеневших пальцах? Мне показалось, что это была вечность, в течение которой все могли не просто увидеть — понять и насладиться этим пониманием. А сейчас давайте все посмотрим направо. Там диван, видите? А в дверях стоит Макс, он, конечно, придурок, как уже все поняли, но сейчас у вас есть уникальная возможность увидеть в режиме реального времени, сколько его ржавым мозгам действительно нужно на полное осознание этой самой реальности! Помню, как я удивлялся, попадая иногда на те самые боевики по телику: ну как так? Главному герою же только что врезали, прямо по морде, прямым в челюсть, или ломом по затылку, или рессорой от трактора «Беларусь» поперек спины, а ему хоть бы хны и хрен по деревне! Стоит и смотрит, даже не морщится, как подкошенный не падает, за морду лица не хватается… А оказывается, после хорошего — меткого и тяжелого — удара сознание и тело словно на несколько мгновений тупеют и лишаются чувствительности на хер. Совсем. Вообще. Ни боли, ни страха, ни темноты. Только отупение и заторможенность. Оказывается, ты не держишь тело, оно само стоит. Боль, иногда адская, иногда вообще невыносимая, наступает позже. И упадет оно само, когда воспримет информацию от рецепторов. Только у таких, как я, видимо, где-то шалят нейронные связи, синапсы там как-то вяло реагируют или медиаторы не фурычат нормально, хрен их знает. И поэтому мне сейчас не больно. Даже не дико. Мне — никак. Я уговаривал себя, что надо быть разумным и хорошим. Что говорят хорошие люди, у которых на глазах их любовников трогают за коленки? Вот черт, ни в одной же книге и ни у одного классика не написано, как выходить из таких ситуаций достойно. И мне почему-то теперь кажется, что достойных выходов и не бывает. Тот, кто уверен в своей силе, сцепится в драке. Тот, кто труслив, тихо уйдет. Тот, кому все равно, останется и уставится на экран телевизора. Драться — ниже моего достоинства? В голове почему-то почти звенит твой ехидный и раздраженный голос: «Ма-а-а-акс, не строй ревнивую жену!» Тихо уйти и оставить поле боя за Лехой… который вообще еще неизвестно, бьется ли за тебя, или для него это просто развлечение, обычное, ничем не примечательное, если бы не моя нелепая фигура, мелькающая где-то на периферии зрения и тем раздражающая, дразнящая инстинкт охотника? В мире было не найти другого человека, которому было бы настолько не все равно, как мне в тот момент. Но я сел на диван, с другой стороны от тебя, глядя мимо, прямо в экран. До сих пор не могу вспомнить, что́ именно было на том экране именно в тот момент. Хотя пытался и не раз, терзал собственную память, как будто это вообще имело какое-то значение. Как будто, если я вспомню, что-то в прошлом сдвинется и изменится. Как будто никто не раздавит ногой бабочку и история пойдет своим чередом, тем, что был предначертан изначально, не искривляясь, оставаясь привычной и знакомой… Странная упертость в ничего не значащие детали мне тоже была всегда свойственна. Отсеивая раз за разом сцену за сценой, я почему-то в итоге решил, что это был момент, когда в дом Джека приносят Боба. Мертвого Боба. У которого нет имени. Помните? Джек орет, мечется от одного к другому и орет: «Его имя Роберт Полсон! Посмотрите, идиоты, это Боб! Его имя Роберт Полсон!» А потом светловолосый красавчик, которого Джек изуродовал в драке, замирает и торжественно произносит: «Умерев, член проекта «Разгром» обретает имя. Его имя Роберт Полсон!» И все скандируют: «Его имя Роберт Полсон! Его имя Роберт Полсон! Его имя…» И мороз дерет по коже. И я до сих пор не понимаю почему. Потому что это и впрямь так продирает? Или потому, что у меня в голове все так совпало? Кстати, я много чего не могу вспомнить и сопоставить с общепринятой временно́й шкалой, начиная с этого чертова дня. Как будто последовавший за ударом амок растянулся на долгие годы. Так же не бывает? Скажите, что не бывает. Скажите, что я просто потерял сознание и очнулся почему-то спустя много лет. И потому так и не знаю теперь, что в моей жизни было, а чего не было… А еще с этого чертова дня — хотя понял я это много позже — я стал ощущать жгучую ненависть и совершенно невыносимую детскую жадность и обиду. По сравнению с тем, что происходило в моей жизни, это была, конечно, херня. Но иногда херня и переламывает спину, что пресловутая соломинка верблюду. В общем, кроме всего прочего, Верхолаз, сам того не подозревая, на многие годы отнял у меня любимые фильмы и песни. Он пел под гитару «ДДТ» — и мне хотелось разломать в крошево любимую кассету. Он касался книги, стоящей на полке в коридоре, где я держал ту художку, которую любил перечитывать, — и у меня чесались руки выдрать из корешка лист за листом, сунуть в мусорный бак и поджечь. Он смотрел с тобой и со мной фильм — и меня воротило от мысли пересмотреть даже самую любимую ленту. Жадность? Нелепость? Глупость? Но так оно и было. Арбатский бомж отнимал у меня не только тебя. Мне казалось, что он просто — как чума, сам по себе — отравляет все, до чего дотрагивается и на что смотрит. Все, что было мне дорого. Все, что было любимо. А вы пробовали жить без радости? Уберите из своей жизни мелочи, без которых «всегда можно обойтись», поменяйте плюс на минус в тех мелочах, которые несут вам маленький кусочек удовольствия, окружите себя пустотой и вещами, которые кажутся вам зараженными. Представили? Помню, что руку с твоего колена Леха убрал, когда я опустился на диван. Мы так и остались сидеть втроем. А все остальные остались сидеть на полу. И все вместе смотрели кино. У меня всегда была отличная привычка — погружаться в происходящее в кино или на сцене почти полностью, почти не ощущая того, что делается вокруг. Никогда раньше не воспринимал одновременно и то, и другое с одинаковой четкостью. Не раздвоенность сознания, а два одновременных потока. Вот Джек что-то говорит про мартышек в космосе и гонится по городам за Тайлером. А вот какая-то девчонка сердито шипит на своего «кавалера», который пытается прикурить: «Ни хера от твоего дыма видно не будет, вали на кухню!». Вот Питт разваливается на стуле, бритый и с розовыми перьями на плечах. А вот ты, как завороженный, разглядываешь его, наклонившись в сторону экрана. Вот Марлу заталкивают в автобус. А вот я вижу, как рука Лехи снова касается тебя, теперь бедра. Так обычно трогают, привлекая внимание, но ты на этот жест не оборачиваешься. Хотя чувствуешь, я уверен. И что еще хуже — в ответ на это прикосновение чуть отклоняешься снова к спинке дивана. Не глядя. Ничего не говоря. Что мне напоминает этот бессловесный разговор телами? Мне очень нравится финал «Бойцовского клуба». Двое на верхнем этаже высотки. Огромное смотровое окно. Ночная синь. Взрывы и беззвучно обрушивающиеся башни небоскребов. Моя жизнь рушилась так же беззвучно. Я даже не понимал, насколько многому служила фундаментом моя уверенность в твоей любви. Это была константа. Но как собирать обломки рухнувшей крыши, если разваливается все и сразу, если трещины ползут под ногами, а стены рассыпаются в разные стороны? — Макс! Я выхожу из комнаты, как только на экране появляются титры. На кухне нет моих сигарет, и почему-то это тормозит меня прямо на пороге. Я все выкурил? А нет, я убрал их в карман куртки. Мимо окликнувшего меня Техаса я прохожу молча, чувствуя, как по плечам ползет омерзительный озноб. Хлопаю ладонью по карману, вытаскиваю пачку, ищу зажигалку в кармане джинсов. — Макс! Я прикуриваю, не глядя на него, пускаю дым прямо перед собой и только тогда поднимаю на него взгляд. — Что? Техас смотрит на меня без обычной улыбки. Без улыбки, без насмешки, без смешливых морщинок у глаз. Необычайно серьезный. Я думал, что одного удара вполне достаточно. Но тут меня шарахнуло еще раз. Всего лишь от одного-единственного слова, сказанного сочувственно и негромко: — Больно? Я мог бы переспросить еще раз. Но зачем, если все было понятно? Он видел то же, что и я. И понял то же, что и я. И прятать голову в асфальт больше у меня не вышло бы. Если кто-то еще видит слона в гостиной, то вряд ли это мираж. Я сжал фильтр сигареты зубами и ударил Техаса в челюсть.