Было - не было. Часть вторая

От неожиданности, от боли, от слепой ярости удар вышел сильным, куда сильнее, чем я сам ожидал. Настолько, что кисть и запястье мгновенно онемели, а в локоть отдало прострелом. Зубы я стискиваю так, что они чуть ли не хрустят. И это, пожалуй, только и помогает пережить вспышку «отдачи» без единого звука. И пока никто не выскочил из комнаты на звук удара и падения, у нас есть несколько секунд. Я все еще скриплю зубами, но по-прежнему беззвучно. А Техас лежит на полу, как грохнулся, на спине, только упёршись одним локтем и чуть приподнявшись. И смотрит на меня без злобы, обиды или страха. Почти спокойное лицо, немного бледное даже под грязноватым плотным загаром. Я его помню до последней черточки. Сухие сжатые губы и тоненькая струйка крови, даже, скорее, несколько крупных капель, размазанных в углу рта. Неаккуратно пообедавший вампир. Откусивший еще кусок моей души. Мне странно видеть в его глазах сочувствие. С самого начала они были для меня никем, но уже, кажется, вечность все они — враги. И поверить в то, что кто-то из арбатских может испытывать ко мне чувство настолько человеческое, я уже не в состоянии. А дальше думать не выходит. Ты выскакиваешь из комнаты, цепляя меня взглядом. Не испуганный — напряженный, настороженный, беспокойный… Совсем такой, каким ты смотрел на меня еще год назад… Родной. Ты никогда не боялся за себя. За меня всегда готов был сцепиться с кем угодно. Но хотя видно, что мне Техас не угроза, ты — смотришь. Чего ты ждешь? Что я… что? Взорвусь? Взбешусь? Наброшусь на Техаса? На Леху? На тебя? Ты, никогда не любивший терпеть, всегда и все решавший сам, чего — ты — ждешь? Из комнаты выскакивает еще парочка, приятель Техаса, имени которого я не помню и не вспомню никогда после, высовывается, прислонясь плечом к косяку, посмотреть, в чем дело. Но почему-то в квартире почти тишина. Почти — потому что в комнате все еще работает телевизор. Титры, музыка — и тишина. Никто ничего не спрашивает. Всем все ясно? Или никто ничего не понял? Идиотом надо быть, чтобы не понять. Мне уже нет дела до Техаса, у меня вообще ощущение, что ничто не имеет значения, кроме нашего взгляда глаза в глаза. Я перешагиваю через ноги лежащего на полу человека, с чувством, как будто я шагаю через бродячего пса, сейчас безвредного, но вообще-то опасного. Только мне плевать. Мне надо заглянуть в твое лицо. В эту минуту ты мог все изменить. Всего несколькими словами. Да даже и вовсе без слов. Это было мгновение, когда я все простил бы тебе, даже сейчас, даже после всего, еще можно было повернуть назад. Или просто отрезать и начать все заново. Я не сомневаюсь, что все не просто смотрят, но и слушают нас. Только мне плевать. И я говорю тебе прямо почти губы в губы, шепотом, почти без звука: — Ник. Ты не отвечаешь, но смотришь и готов услышать. Правда, готов? Я надеюсь. И только потому прошу: — Убери их отсюда. Совсем. Я вижу, как ты киваешь. И на пару секунд у меня сбивается дыхание. Ты услышал? Ты согласился?! Радужка у тебя становится густо-серой, словно тускловатая рассветная муть на черной подложке. Ты киваешь еще раз и говоришь: — Хочешь, чтобы мы ушли? Я очнулся на улице. Стоя на тротуаре, нет, на дорожке, идущей через двор к качелям, а оттуда в сторону метро. Одна рука медленно шарила по карману, отыскивая сигареты, вторая висела безвольно, как сломанная ветка. Я не отбил ее, точно нет, просто ей не было никакого дела. Всему моему телу не было сейчас никакого дела. Оно ни для чего не было нужно. Я не помню, что ответил тебе, ответил ли что-то вообще. Я не помню, как вылетел из квартиры, спускался ли вниз на лифте или пробежал все пролеты пешком, не ощущая ступеней под ногами. Я не могу понять, что мне делать теперь, куда идти, кого и о чем просить, и есть ли теперь вообще какой-то смысл в моем существовании. Там, в коридоре, это была минута, которая могла изменить все. Она все и изменила. — Макс! Дежавю. Неважно, что тут жарко, палит солнце, где-то высоко, на верхушке тополя свистит какая-то совершенно не ленивая птица. Голос, окликнувший меня, — тот же, что в коридоре. Каким чертом Техас здесь, рядом, снова? Я не оборачиваюсь. На самом деле это неважно. Nothing else matters. Я закуриваю и иду в сторону метро. И почти не слышу голоса, он совсем рядом, он меня тормошит на самом краю сознания, но не задевает его на самом деле. — Макс, погоди… Ну правда, чо ты? Да похуй же, забей! Никитос нагуляется, и все у вас будет норм! Чо ты в бутылку-то? Ну сам не гулял, что ли? Ма-а-а-акс! Я торможу на светофоре, глядя на другую сторону Ленинского проспекта. Он останавливается рядом. И протягивает руку, касаясь моего локтя. — Макс… — Убери. Или я тебя прибью. Я себя слышу как со стороны. И сам удивляюсь, какой холодный и спокойный голос, однако. Техас усмехается, но улыбка у него буквально вянет, когда я поворачиваю голову и смотрю на него. Интересно, что он увидел? Мне настолько — просто до смешного! — хочется разглядеть, что я вглядываюсь в его глаза, на самом деле, как в зеркало. Но увы… Все, что я там вижу сейчас, — это страх. Мать твою, он даже пятится от меня на пару шагов… Да что там у меня такое?! Но тут зажигается зеленый, и я отворачиваюсь и почти сразу теряю интерес — похуй, что там у кого в глазах. — Макс! Я оборачиваюсь, прямо на переходе. — Техас. Просто — отвали. Мне неинтересно, что дальше, я иду к метро, больше не оборачиваясь. Усталость металла наступает иногда внезапно. Подло, как нападение медведя. Хотя это только с точки зрения человека косолапый — подл. Просто в отличие от всех иных животных он не подает сигнала об атаке. Волк, собака, лиса, змея, олень, птица — все они перед ударом предупреждают: все, сейчас ударю! А медведь просто бьет. Без предупреждения и замаха. Душу мне тоже закоротило внезапно и без предупреждения. Я иду и чувствую сам, как подергиваются, словно от нервного тика, губы, каким… неприятным стал мой взгляд, как в голове звенит пустота, а в груди неудобно ворочается холодная злоба. Но я готов дать ей возможность и время прижиться и устроиться поудобнее. Я согласен. Я приезжаю без звонка, хотя ни разу не бывал по этому адресу. Хотя всегда имел привычку предупреждать о визите. Хотя, по большому счету, меня тут не ждут. И хотя у меня есть мобильный, и я мог бы набрать несколько цифр. И без мобильного, кстати, тоже мог, с любого телефона-автомата. Но вместо этого я просто возникаю на пороге пред темными Гериными очами, искренними и удивленными донельзя. — И какого хуя? Он рассматривает меня ошарашенно и, кажется, обеспокоенно. Нет, я целый, не избитый, живой, даже относительно улыбающийся. Кажется. — И чего рожа перекошенная? — осведомляется Гера. Значит, мне кажется. В смысле, что у меня улыбка. Но я все равно пытаюсь держать лицо. — Привет. — Угу, — он кивает, но в глазах по-прежнему немой, хоть и внятный вопрос. — Пусти переночевать. Губы у него ехидно поджимаются, правда, первые слова Герыч сдерживает, и спасибо ему за это. И за то, что он молча сторонится, пропуская меня внутрь. — А бухла принес? Потому что на шару тебя слушать вместо того, чтобы зад любовнику подставлять, на это я не подписывался, знаешь ли… Я не сдерживаю усмешки, протягивая ему полотняную хозяйственную сумку, в которой притащил бутылку водки, две банки рыбных консервов и черный хлеб. Гера заглядывает внутрь и задумчиво приподнимает брови. — У меня еще картошка есть. Но если Димыч припрется датый, то разговоры откладываем, без обид, понял? Иначе взбесится, его подвыпившего на трах разбирает — жуть. Я только киваю. И дергаюсь от звонка телефона в кармане. Твой номер. Герка смотрит на меня, потом на мобильный. — Отвечать будешь? «Нокия» продолжает настойчиво блеять. Я смотрю на крошечный монохромный мониторчик и отрицательно качаю головой. Хочу ли я, чтобы вы ушли? Да, Ник, хочу. — Тогда пошли картошку чистить, сама не сварится, — заключает мой добрый друг и захлопывает за мной дверь.