Было - не было. Часть вторая

Почему-то я всегда мог отличить съемные квартиры от «своих», собственных, в которых жили поколениями, получали от родителей или бабушек с дедушками, в которые переезжали на полных правах из расселенных коммуналок. Не знаю, что именно заставляло меня распознавать чужие квадратные метры, даже если все было обустроено и ухожено, вычищено и обуючено. Еще давно, в институте, мы собирались на день рождения у одной из одногруппниц, Лерки. Ее парень был старше, не учился, а уже вкалывал, да еще на какой-то неплохой должности. И потому они свалили от родителей, сняв две комнаты в трешке, прекрасно отремонтированной и обставленной с претензией на шик: новый лакированный паркет, ковер, расстеленный у большого дивана, прямо под ноги, и не затертый шерстяной, а пушистый, однотонно сливочный, красивый и нежный, зазеркаленные шкафы… На кухне все сияло новыми панелями — от плиты до разделочного стола и подоконника. И закрытая под ключ дверь в третью комнату, куда хозяева отправили все, что не стали забирать, была почти неприметной, да и мало ли в каких домах закрывают от гостей двери… И все равно мне эти роскошные «палаты царские» казались нежилыми. И как будто жали в плечах, что ли. Неудобно, все не-свое. Но тогда мне, в общем, дела большого до этого не было. Впрочем, мне и сейчас особого дела не должно быть вроде. Однако почему-то есть. Я оглядываю небольшую прихожую, освещенную довольно яркой лампочкой. На вешалке только пара шарфов и легкая ветровка. Кажется, я уже видел ее на Герыче. Непривычная, светло-лиловая — она запоминалась, таких я больше не видел, все больше грубая болотная плащевка. Да и откуда было другому у нас в совке-то взяться? Кстати… — Гер, откуда такое? — А? — он выглядывает из-за угла, успел уже нырнуть на кухню. — Это Димычу взятку борзыми щенками… Я расправляю ветровку так, чтобы видеть ширину плеч. — Димычу? Гера матерится витиевато и многоэтажно, но беззлобно, возвращаясь в прихожую посмотреть, что́ меня удивило. Я выразительно смотрю на Геру. На здоровенного мента расправленная вещичка влезет разве что косым аршином поперек. — А… — он мотает головой. — Бля, не морочь меня, красна девица! Ему и расцветка такая как уебище, думаешь, позарился бы? Какой-то дурак притащил, типа — вашей девушке очень пойдет, и все такое. Ну он мне и принес. Я хмыкаю, но мое выражение эмоций достается пустому коридору, Герыч гремит кастрюлями на кухне. Стаскиваю кроссы, пинаю в угол и оглядываю нижнюю полку, тапочек нет. Вернее, нет гостевых. Одна сиротливая пара, наверняка хозяйская. — Гер, тапки?.. — Нетути, так топай, не грязно. Пол чистый, точно. Ну и фиг с ним, не замерзну же. В кухню надо пройти мимо комнаты, по-хорошему надо пойти помочь, но мне вдруг становится так любопытно, что удивляюсь даже сам. Только что было все похуй, и весь мир — массаракш, а тут застыл, разглядывая нехитрую обстановку. Пол, накрытый ковром, хорошим когда-то, но сейчас местами подвытертым. Стенка вдоль одной стены, темно-коричневая, с застекленными дверцами — с книжными полками и горкой для посуды. Эти живучие твари будут встречаться во многих домах еще и двадцать лет спустя… Я подхожу к стенке почти вплотную и трогаю вычурную, как бы позолоченную пластмассовую ручку на дверце. Полки внутри почти пустые, там темно, как в полынье. И поэтому в стекле отлично видно мое отражение. С такой же пустой полыньей вместо глаз. Меня вдруг передергивает — нет, лучше не смотреть. Окно одно, но большое, закрытое занавесками, плотными, почти гобеленовыми, тоже коричневыми с мелким золотистым рисунком. И низкая разложенная тахта, застеленная поверх белья широким пледом, а в дальнем углу от нее, наискосок — телик на большой бельевой тумбе. Я сажусь на край тахты и веду ладонью по пледу, неожиданно мягкому. А на вид и не скажешь… Взгляд скользит по паркету, не закрытому ковром, и натыкается на телевизор. И вдруг… рот словно заполняет невероятная кислота, острая, горчащая, сводящая скулы — апельсиновая. «Кислые — жуть!». И смешок, не злой, мягкий… И только тяжело сглотнув и переведя дыхание, я понимаю: у Сани так же стояла тахта, и так же наискось — телевизор, — почему я вспомнил?.. — Нет, ну совсем охуел, выхухоль долбаный?! Я тебе в домработницы нанялся, что ли? Сидит тут на моей постели, пялится! Макс, оборзел? Марш картошку чистить! Я подскакиваю как ужаленный, и на губах судорожная улыбка. Спасибо тебе, Герка, ты даже не знаешь, от чего меня сейчас спас! — Слушай, откуда у тебя вот этот нездоровый интерес — покопаться-раскопать-закопаться-выкопаться? Гера режет хлеб ловко и ровно, нетолстыми ломтиками. Но половинит их не вдоль, а поперек. Да, тогда одному достается вся черная корочка, но зато на ломтик нормально помещается кусок сардины или сайры, маслом на стол не капает. — В один совсем не прекрасный день такой трупешник выкопаешь, от одной вони сдохнешь прямо на месте. Неужели сам не понимаешь? Мы жуем эти бутерброды — черный хлеб с сардинами после пары стопок водки, ждем, пока сварится картошка, и ведем беседу. Вернее, это Герка ведет, а я слушаю. — Знаешь, когда такими вещами занимаются? Когда хотят все закончить и похоронить. — Ничем я не занимался! — меня еще хватает на слабые всплески сопротивления. Нет, ну правда, чем я занимался?! Я караулил тебя по углам? Я ездил в Останкино, чтобы узнать, был ли ты на ночной смене? Я перетряхивал твои карманы в поисках записок и прочих улик, и кошелек, чтобы знать, сколько ты потратил, и все ли сходится в семейной бухгалтерии? — Не-е-ет, ну конечно! — Герка усмехается ядовито, гад. — Ты слишком высокоморальный тип, Макс, чтобы подглядывать, подслушивать, шарить по карманам и копейки считать. Блядь, я убью его когда-нибудь за эту проницательность! Вот ей-мать, просто убью, чтобы больше никогда не видеть этой усталой насмешки в темных глазах. — Что? Ну что-о-о? Девочка оби-и-и-иделась? — он тянет это тем откровенно пидорским тоном, манерным и мерзким, отзвуки которого в его словах частенько звенят где-то на периферии, раздражая. Но сейчас это просто неприкрытая издевка. Правда, я смаргиваю, когда глаза у Геры вдруг враз становятся и почти трезвыми, и серьезными. — А может, и лучше было бы ему скандал устроить, дорогой мой? — он наклоняется вперед, так, что мы сейчас лицом к лицу, близко, до мельчайших морщинок все видно. — Такой, настоящий, с битьем посуды, с мордобоем, с матом, и не просто ебтвоюмать, а чтобы все вытряхнуть, до конца, а? Герка смотрит мне в глаза еще секунд десять и со вздохом откидывается на спинку стула. — Но ты ж этого не сделал бы никогда. В этом смысле ты на диво скучный и предсказуемый тип, дарлинг. Подлинные глубины страсти тебе недоступны, истинная прелесть пидорской мерзости — тоже, что с тебя взять… То ли дело мы с Димычем! Дальше можно некоторое время не слушать. Пока он встает, ищет прихватки, сливает картошку, шипит сквозь зубы, отмахиваясь от клубов пара, взмывающих над раковиной, пока вытряхивает ее по тарелкам и рассказывает о прелестях семейной жизни с ревнивым бугаем, который регулярно вытряхивает из него душу, но за то, как он вытрахивает ему задницу, даже это можно простить и забыть все на свете… Эта манера мне тоже у него давно знакома. К тому смыслу, который он хочет донести до моих мозгов, он движется короткими перебежками серьезных предложений, перемежая их лакунами отдыхательного трепа. Я и раньше это понимал, но никогда не интересовался; я и правда так туп, что просто нормальный серьезный разговор — это не по моим мозгам? Обязательно как с ребенком, с перерывами на сон, кормежку и гули-гули с игрушками? Или это просто личное такое, его, Геры, и ко мне не имеет отношения? — Слушай, ткни его, пусть вякает, — добавляя масло в картошку, Герка машет рукой с ножом в сторону подоконника. Узкая полоска пластика, там разве что горшок с кем-то чахлым помещается, да строй банок с домашними заготовками, если хозяйка такие крутит. Но Герыч — не та «хозяйка». Никакой флоры на этом подоконнике не водится, и банок нет. Зато есть длинный, скругленный, черный и пластиковый же монстрик — двухкассетная магнитола «Сони». Она страшноватенькая, но чем-то и притягательная — гладкостью пластиковых боков, аккуратными небольшими пастями кассетоприемников, открывающимися неторопливо, не резко, плавно, заглатывающими добычу с тихим чмоком, длинной серебряной раздвижной антенной… — Радио? — Не, «плей» ткни. По радио нам всякую херню гонят, терпеть не могу… Какая-то кассета там стоит уже, и я нажимаю такую же скругленную кнопку Play. И тут же вздрагиваю всем телом от хриплого голоса, взрывающего, рвущего теплый вкусный кухонный воздух. –…Чтоб чего не вышло. А на горе стоит ольха, А под горою ви-и-и-и-ишня! Хоть бы склон увить плющом, Мне б и то отрада, Хоть бы что-нибудь еще… Все не так, как надо! Хрипит заезженная пленка, хрипит, сипит, надрывается голос, тянет гласные, согласные, да и несогласные тоже, бьет по мозгу, в самую беззащитную болевую точку — в темечко, и если будет долбить туда, как капля воды, все так же, с надсадностью почти на разрыв горла — очень скоро череп треснет, поползет по краниальным швам и расколется, как гнилой орех… Меня передергивает снова, как будто по спине хлестнуло то ли морозом, то ли хозяйской плеткой — за то, что позволил голосину возвысить, как будто я эту голосину… как будто я надрываюсь… Хотя я бы никогда, никогда, ни за что, вот так, навыверт, нутром наружу, чтоб кишки толстыми змеями — из распоротого живота, всем под ноги, чтобы докричаться, доказать… Что? Кому? Гера чиркает спичкой и прикуривает, пару раз лениво взмахивает кистью, сбрасывая со спички огонек, и смотрит, снова со вселенским пониманием в глазах. И молчит, тоже слушая Владимира Семеновича, про его васильки, плахи и топоры, и пуская дымок тонко, сквозь неплотно сжатые губы. Молчит до самого финального вскрика «все не так, ребята!», наливает водку по стопкам и только потом спрашивает: — Ник твой стихи пишет? — Что? — от неожиданности вопроса я моргаю почти ошарашенно. — Твой Ник стихи пишет? — ровно с той же интонацией повторяет Герыч. — При чем тут… — я тоже тащу к себе сигарету, закуриваю и понимаю, что он так и будет ждать ответа, терпеливый аки сфинкс. И примерно такой же приветливый. — Да. — И тебе читает? Я молча киваю. Я люблю твои стихи. И не люблю, когда ты мне их читаешь. Потому что меня коробит и выворачивает от того… — И ты не знаешь, куда засунуться, когда он это делает? Я вскидываю глаза на Геру. Он телепат хренов, что ли?! Герыч в ответ усмехается. — Не пялься на меня так. У тебя на морде все написано. Твой Никуша пишет, небось, неплохо, даже с рифмами. И даже со смыслом. Зато читает так, что тебе стыдно, даже просто когда ты слушаешь. Так? И не потому, что плохо, а потому, что глотку надрезает словами — прямо как наше подпольно-культурное все, да? Да. Да, именно так. Ты читаешь так, как учили бы в театральном, с-в-ы-р-а-ж-е-н-и-е-м. Яростным, горячим, огненным даже. Так, что шипящие шелестят сухим песком по стеклу, что латеральные разл-л-л-л-ливаются вол-л-л-лной, а «эр» р-р-р-раскатывается, шибая по ушам до боли. Я делаю очередную затяжку и облизываю губы: — Откуда ты… Гера только чуть качает головой и иронично приподнимает брови. — А как еще он может читать? Только всем нутром наружу. И живет он так же. А ты нет. Тебе так — стыдно, неудобно и больно. Тебе полный зрительный зал не нужен, а он без этого не живет, гаденыш твой. И считает, что и ты — не живешь. Вот и тебе брюшко вспарывает. Гера цокает своей стопкой о мою, выпивает в один глоток и встает, чтобы достать какую-то банку из холодильника. О, соленые огурчики… Он стоит совсем рядом, соображая, кажется, не надо ли достать еще чего-то, раз уж встал. Я тоже опрокидываю свою и вдруг утыкаюсь Герке в живот лицом. В этом ничего, ни капли секса, да и откуда? В этом — отчаянная потребность опереться обо что-то… кого-то… того, кто всего в одной песне и одном выражении моего лица увидел все, с чем я, собственно, к нему и шел. Даже сам этого не понимая. — Герка… какой ты… Чужой голос оглушает нас обоих: — Да, интересно — какой?