Было - не было. Часть вторая

Мне в жизни доводилось сталкиваться с разными видами нереальности. Да и не только мне, тоже мне новость! Все в детстве смотрели диафильмы, читали книги, бегали в кино, сны смотрели, в конце концов. Не вдаваясь особо в психологические тонкости восприятия, я однозначно сказал бы — все это не-реально. Или реально настолько, насколько ты позволяешь ему реальным быть. Малыш, засыпающий в обнимку с плюшевым медведем или зайцем, совершенно без сомнений верит — рядом спит живое и любимое существо. Кто будет спорить? И не потому, что не хочет криков и слез. А потому, что и сам вспомнит своего драноухого друга, обнятого и прижатого к груди под одеялом — чтоб не мерз зимой!.. Для деревенского пацана, игравшего в «наших и немцев» или в «казаков-разбойников», все это было вполне себе еще одной стороной реальности. Даже в каком-то фильме, старом, советском и на диво честном, «павший», над которым разревелась прибежавшая на крики перепуганная мать, открывает глаза и говорит неимоверно искренне: «Мам, ты чего? Мы играем, понарошку, но ведь в жизни должно быть все взаправду!». А кто не просыпался в холодном поту, проплутав полночи в непонятном страшном лабиринте, где в темноте по пятам кто-то крался, позволяя ощутить свое горячее смрадное дыхание хищника, жрущего сырое, часто еще визжащее и скулящее на клыках мясо, но не увидев даже своей тени, — и от того жуткого втройне? Сейчас передо мной стоял отдельный вид нереальности. Тот самый, в который и поверить почти невозможно — не бывает в жизни таких дурацких комедий положений! Это на экране итальянцы — невероятные дураки в России, инспектор Жюв ловит Фантомаса, а в анекдоте муж возвращается из командировки аккурат к визиту любовника. Но ведь я-то Герке не любовник! И вся эта свистопляска ростом чуть не под потолок, плечами, чуть не цепляющая проемы кухонной двери, с глазами, пока еще спокойно разглядывающими то меня, то его, — просто не может иметь ко мне отношения! Герка отмирает первый, ловко отцепляя от себя мои руки и цепко ловящий перекрещенные на груди предплечья Димыча: — Привет, мой драгоценный! Картошечка уже готова, я огурцы достал… — он лучится улыбкой, совершенно искренней и радостной, я вообще, кажется, впервые вижу на его лице такую теплоту и столько радости и искорок в темных глазах. Какая-то моя часть выдыхает с глубоким облегчением, ну все же ясно, правда? — Угу. Димыч все так же спокойно снимает со своих рук Герины и отодвигает его в сторону, словно освобождая линию огня. — Димыч, ты чего, это же Макс, мой друг! — голос у Герки пока еще спокойный, или мне послышался подрагивающий, неуверенный в себе, очень далекий истеричный отзвук? Если так, дрянь дело… Звери испуг и неуверенность чуют спинным мозгом. И считают их признаком вранья. А вранья звери не любят и не прощают. — Помнишь, ну тогда, на Сторублевке… Упс… Кажется, зря Герыч произнес сейчас это название. Взгляд Димыча, светлый и все еще отражающий процесс размышления, упирается мне зрачками в зрачки. — Друг. Со Сторублевки. Даже если сейчас в памяти этого медведя всплывет та история с дракой и с тем, как Герыч платил за меня выкуп всей их честной ментовской компании, пересилит она элементарную звериную ревность, которая уже поднимается в нем вместе с кипящей пеной, которую прямо потрогать уже можно, не то что угадать? — Димыч! Похоже, Герка уже сталкивался с таким. И сейчас — мне чудится, или он и правда напуган? Он снова хватает Димыча за руку, тот отцепляется. Но Гера снова отодвигает его, теперь уже решительней. — Друг, значит, со Сторублевки. — Вы меня не помните? — я поднимаюсь со стула с улыбкой, судорожно зажатой в углах губ, хотя честной. Мне перед ним нечего виниться. Ни я, ни Герка ни в чем не виноваты. — Меня Макс зовут, вы еще тогда меня… Договорить не судьба. — Да ты ебанулся совсем, долбаный психопат, ты его убил, и я тебя посажу на хуй, если ты его убил, понял?! Звук возвращается ко мне издалека. Бароэффект такой, оглушенность, как от перепада давления. Когда внутреннее не совпадает с внешним, и как будто что-то схлопывается то ли там, то ли тут. В голове белый шум, и поверх него тихий звон, стремительно стихающий, как и предметы вокруг — стремительно погружающиеся в белесую тьму. Выныриваю я из этой тьмы неторопливо и совершенно безболезненно. Не больно нигде и ничему, но как только звук проступает и нарастает до нормального уровня, мне режет слух. И только потом остро и тяжко шарахает по скуле. Ощущение, что слева раскрошились зубы и осколки повтыкались по всему рту, а отек такой, что я с трудом могу сжать и разжать челюсти. Но я разжимаю и говорю: — Герка, все норм… Ан нет. Это мне кажется, что я говорю, а на самом деле — мычу как телок. Что-то совсем невнятное, судя по всему, и негромкое. Потому что ни тому, ни другому эти странные звуки то ли не слышны, то ли не интересны. — Ты совсем берега потерял, что ли? — это Димыч, не Геркин голос, низкий, хрипловатый, медвежий — и явно обозленный. — Я?! Я потерял?! То, что происходит дальше, — чистая иллюстрация к тем самым «пидорским прелестям» жизни, к которым мой дорогой ехидный друг всего с полчаса назад признал меня непригодным и неспособным их оценить. Удары я слышу смачными и тяжелыми — те, что наносит Димыч. И пытаюсь всползти из нокаута, цепляясь за стену, Герку ж надо спасать! Этот угрюмый бычара прибьет его на хер и ни за что! Но стоит мне отвернуться на пару секунд, воткнувшись в стену и взглядом тоже, потеряв обоих из поля зрения, как по ушам снова долбит, теперь звонко и пронзительно — грохнувшейся об пол тарелкой и вилками, запрыгавшими под столом, шлепком — открытой ладонью по щеке выходит именно так, — рычанием и густым матом, перевитым шипением разъяренной кошки, это Герыч с размаху влепил любовнику затрещину, увернувшись от очередного тумака, а потом вцепился в того ногтями, по-бабьи, подло и больно, судя по тем словам, которые перекрывают все еще надрывно выкладывающего всю душу поверх и аккомпанементом этому бреду Владимира Семеныча… — Мы успели — в гости к богу не бывает опозданий. Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами? Или это колокольчик весь зашелся от рыданий, Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани? Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее! Умоляю вас вскачь не лететь! Но что-то кони мне достались привередливые, Коль дожить не успел, так хотя бы допеть!.. Я так и не узнал, что сам Герка думал про эти песни. Любил? Или слушал только из-за того, что это была кассета Димыча? Или как и я — слушал только для себя, потому что слушать такое при ком-то — слишком навыворот и наружу, слишком много внутри вспыхивает и вскручивается тайфуном, прорываясь из-под обычно-циничного — да и так все ясно, чего надрываться? Не комильфо, некрасиво, неприлично, в конце-то концов… А себе самому можно и признаться, что хочется иногда и таким побыть, с гибельным восторгом и с гибельным же пафосом, и надеяться на то, что это киношное и картинное — тоже живое. И что в тебе оно тоже есть. И это не игра, а часть души, та, что рождает пассионариев. Та, что заставляет убегать из дома, чтобы рвануть на баррикады. И умирать в окопах, если вдруг приходит война. И слушать «Балладу о борьбе», понимая, что ты — тот самый книжный деть, и соглашаться с каждым словом, и не стыдиться этого, ни маленьких своих мозгов, ни нескромного геройства, ни страха перед смерти оскалом… Но ничего этого я про Герку не узнал. Та эпическая драка утихла как-то внезапно, как и началась. То ли Герыч выдохся, неприспособленный к таким упражнениям. То ли Димыч, опытный в боевых действиях, скрутил его, пытаясь утихомирить. Ссадины, глубокие и алые, на щеке и шее, Геркиному менту мы промыли и смазали йодом, а потом приземлились за стол, сметя осколки в ведро и добыв новые тарелки. Остаток вечера я помню не особо четко, болела разбитая скула, и мы лечили это водкой, а ее и так уже было во мне немало, — и чему-то весело смеялись, все трое. Доели картошку и селедку, и пили, закусывая уже только огурцами, и о чем-то говорили, говорили, говорили… Мне было легко. Как будто они одним рывком выдернули меня из застойного болота, куда я успел провалиться по грудь и куда оседал все быстрее и глубже, увязая уже безнадежно. Выдернули и посадили за стол в совсем другой жизни. Я бы себе такой не пожелал — но она была. И мне совсем невредно было разуть глаза и вспомнить, что и другая жизнь, правильная она или нет, тоже существует, а не только та прочная раковина, в которую то ли я сам заполз, то ли ты загнал меня. Мы смеялись до слез над каким-то анекдотом и выпили еще по паре стопок. А потом я помню, как заворачивался в одеяло на раскладушке, и отрубился, еще слыша голоса, но уже не слыша потом никакой постельной возни, да и была ли она?.. Утром пустая квартира встретила меня окнами нараспашку, вымытой посудой и запиской на столе, начерченной торопливым Геркиным почерком: «Макс, завтракай чего захочешь, мы по работам разбежались. Дверь захлопни. И заходи, всегда тебе рад». * * * Я смог зайти к нему только спустя несколько месяцев, после неожиданной и странной поездки, случившейся — как и очень многое со мной — внезапно и с неожиданными последствиями. И даже еще позже. Мне не нравилось, что Герка не отвечал на звонки, но ничего особенно страшного я в этом не видел. Один раз он уже вот так пропадал, да и я пропадал, находились же как-то потом. Поэтому, добравшись до знакомого подъезда, я входил с мыслью, а застану ли Герку сейчас, или придется сидеть на лестничной клетке или во дворе бог знает сколько времени, курить и раздражать этим местных старушек, потому что никакие старушки не любят пришлых незнакомых парней, особенно с куревом, обустроившихся на их любимой скамеечке. Своих-то когда терпят, а когда и ментовку зовут, а чужие им на кой? Ничто другое меня особо не тревожило. На звонок в дверь вполне предсказуемо никто не отзывался, шанс-то был пятьдесят на пятьдесят. И, выходит, не мой оказался этот полтинник. Немного еще потрезвонив, я со вздохом запустил руку в карман, нашаривая сигареты. На подоконник в подъезде пристроиться или спуститься? Я размышлял об этом, когда услышал за спиной шаркающие шаги и тихий голос: — Кого-то ищешь, сынок? Бабушка в теплом платке на плечах, небольшая, сухонькая и какая-то очень миролюбивая и словно… печальная? — смотрела на меня терпеливо и выжидающе. С такими не ругаются, нет надобности. Такие бабушки не злятся на весь мир, хоть зачастую имеют на то куда больше оснований, чем их злобные товарки. Я кивнул с улыбкой: — Добрый день. У меня тут друг живет, Гера. Не знаете, он поздно приходит? Она медленно пожевала губами и вздохнула: — Ты давно у друга-то своего не был, сынок? Я растерянно сморгнул, все еще улыбаясь, но ответил вполне дружелюбно: — Да, я уезжал тут… Так получилось… И чуть не передернул плечами, с какой стати мне оправдываться перед кем бы то ни было за частоту визитов? Но глаза у старушки стали совсем грустными, и раздражение перекрыло пенной волной тревоги. — Оно и видать… Нету друга твоего, сынок. — Переехал? — Помер он. От мгновенной сухости во рту язык у меня прилип к нёбу. Никакая это не фигура речи. Прилип. Так, что отдирать оказалось больно. — Как помер? — А убили его. Здоровый такой. Дмитрием вроде звали. Знаешь его? — она кивнула вместе со мной. — Ну вот он и убил. Ссора там промеж них вышла, или выпили просто много. Из-за чего мужики друг друга-то убивают, все водка клятая… Ты, сынок, не пей эту заразу… Она что-то еще говорила, рассказала, как приезжала милиция, как двери тут ломали, — вот сейчас я видел на косяке следы взлома, там, где замок отжимали, — говорила, как долго тут чего-то разбирались, и что квартира с тех пор стоит, и сдать ее хозяева не могут, никто не хочет снимать ее, кому охота жить там, где покойника нашли?.. Наверное, я сказал спасибо. Должен был. Я не помню. Было? Не было?..