Было - не было. Часть вторая

Когда чаще всего приходят в голову странные или ненужные мысли? О болезни, о бренности бытия, о своей ненужности и никчемности, о смерти, наконец? Вот такие, от которых хочется сначала отмахнуться, как от надоедливой мухи, постараться не пустить дальше, чем на край сознания. Чтоб не утянуло, не затащило, как в болото, чтобы не утопнуть, не свалиться, не рухнуть, не сорваться с того самого края, на котором удобно и уютно. Остаться там, где комфортно и благостно, где хорошо, как на пляже с тонким, мелким, шелково-сыпучим песком, — закрывай глаза и наслаждайся! Потому что стоит поддаться и пустить эти тихо зудящие на уровне одной-единственной ноты мысли глубже, приоткрыть край покрывала, — и все, хана, не отделаешься от них. Цепляются почти мгновенно, как будто тоненькими крючочками, прямо за ткань мозга — и уже не отдерешь. Зуд, сначала тихий, начинает постепенно нарастать, превращаясь из призрачного сначала в осознанный, потом в настойчивый, навязчивый, осязаемый, наконец! И придется — хочешь или нет — ловить эту мысль за извивающийся, вертлявый ящеричий хвост и разворачивать его, распрямлять, разглаживать и выстраивать логическую цепочку: от мысли к вопросу, от вопроса — к рассуждению, от рассуждения — к выводу, а вывод этот чаще всего оказывается требующим не просто осознания, но и действия, и действия чаще всего неприятного... Как к кому, а ко мне такие мысли приходят в пресловутый час быка. Его по-разному определяют, от и до: то ли с часу ночи до двух, то ли до трех, то ли с четырех до шести, но это все неважно, суть одна — это время мыслей тяжких, болезненных и мучительных. Два часа ночи, я в квартире один и я не сплю. В коридоре темно, а в комнате горит свет и работает видак. Где-то у входной двери что-то шуршит и щелкает, как будто по старому паркету кругами медленно ходит кот, поцокивая коготками. Тихо щелкают секундной стрелкой часы, большие, в деревянном футляре. И я щелкаю — каналы телика, но там какая-то муть, и я ставлю кассету. «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». Неважно, какая серия, любая годится. Рейхенбахский водопад? Тоже сойдет... За окнами слишком тепло, чтобы закрывать их. Когда-то Мастеру казалось, что в окна стучится, плещется и готова вползти тьма. Мне такого не кажется. Но я ведь и не полоумный гений, я не болен, во всяком случае — душевно. Я просто болен. Пожалуй, мало что сравнится по «приятности» ощущений с летней простудой. Только что ты был здоров и строил планы. Только что были длинные дни и долгие ночи, во время которых можно успеть так много. Для валяния в постели и долгой спячки будет осень и зима. А тут р-р-раз! — и по всему телу разливается слабость и боль, всего несколько часов — и ты становишься даже не разбитой, а размазанной тонким слоем по постели рохлей, неспособной двигаться и соображать. Эта тянучая, как засохшая и растопленная потом на водяной бане карамель, ломота поджаривает каждую мышцу на совсем слабом огне, еле заметном, трепетном, почти невидном. Но этот жар — разом и внутри, и снаружи — способен свести с ума. Не в силе дело, он несильный. Острую резкую боль, почти любую, можно перетерпеть со вскриком или со стиснутыми зубами, если нельзя кричать. Ей можно противостоять и ощущать себя героем. Тихая гриппозная боль такой радости не подарит. Ее оружие — время. Жаркий летний день перетекает в душный вечер, а внутри меня тлеет болотного цвета гнилой огонь, и я даже не понимаю, в каком суставе, в плече, колене, шее, спине — где она сейчас? Она везде. И кажется, что навсегда. Кинг — гений. Он прав: ад — это вечное повторение. Я тянусь к телефону. Серый корпус «Нокии» теплый, лежала на зарядке. Несколько тычков в кнопки, и я слушаю гудки, а потом твой голос: – Макс? – нетерпеливо и резковато, как всегда, когда ты чем-то занят, а тебя отвлекают. – Привет. Сильно занят? Вздох почти неслышный: – Порядком. А что? – Поздно приедешь? Ты как будто размышляешь несколько секунд, считаешь? – Думаю, не очень. Закончу пленку... Часов в девять... А что? Я мотаю головой, хотя видеть меня ты не можешь: – Нехорошо как-то. Не задерживайся, ладно? – Что такое? — вот сейчас ты весь тут. Отвлекшийся от всех пленок, монтажей и прочей лабуды. Снова мотаю головой с неприятным чувством неловкости: – Ничего такого. Ломает, но ничего страшного. Приезжай просто сразу, как сможешь, ладно? Голос в трубке становится мягче и теплее: – Хорошо. Не дергайся, я скоро. Как только смогу. В такие минуты – нет, часы – себя жаль почти до слез. Я весь вечер мыкаюсь по дому, не сразу сообразив, что не нужно пытаться устроиться в кресле с книгой или на кухне за столом с яблоком вместо ужина, да и яблока того не хочется, ничего не хочется, только пить. Но и вода на языке со странным, почти металлическим привкусом, а заварка то ли слишком крепкая, то ли слишком горькая… Или кислая? Все не так... Хочется лечь и вытянуться на кровати, но и там покоя нет. Неудобно все, плед слишком колючий, подушка сбивается комками под щекой, в одном и том же положении я лежу по паре минут, а потом ноги и руки словно сами начинают искать другое место — слишком горячо, простыня нагревается в момент, а рядом — вот да, вот тут прохладнее, точно. Но через минуту и там становится жарко, и горизонтальные танцы, вовсе не те, каких хотелось бы, начинаются снова... Когда я понимаю, что банально хватанул летней заразы, дедовы часы медленно и гулко отсчитывают одиннадцать ударов. Одиннадцать вечера. Где тебя носит? Вечер, когда я ушел ночевать к Герычу, случился неделю назад. Или восемь дней назад? Или девять? После удара в челюсть, который получил Техас в коридоре, где бродит невидимый кот с длинными коготками, лакуны в памяти, которые приключались со мной с детства, покинули период молочной спелости и обрели статус полноценных и полноправных. Я не помню точно, когда это было. И даже взгляд на календарь не помогает. Да и важно ли? Я помню, что на трое суток ты исчез. Ни звонков. Ни сообщений через Леньку. Ни единого слова от родителей. Если бы что-то случилось, что-то на самом деле серьезное, я уверен: или наш приятель, или мои… свекры? Теща с тестем? А хер с ним... В общем, твой отец сообщил бы мне. Но кругом тишина. В первый день мне хватило заряда, полученного у Герки. Злость, водка, драка, крепкий сон — я вынырнул на противоположном берегу реки, где жили свои бараны и тараканы, но совсем другой породы, даже не дальняя родня моим, и на пару суток этого оказалось вполне достаточно. Обиды не было, в груди растеклась злость, ощупав, обстучав, опробовав новое жилище, освоившись и устроившись поудобнее. На третий или четвертый день мамин звонок выдернул меня из дома с утра пораньше. И до глубокого вечера мы мотались с ней по изнывающему от зноя городу, какие-то справки, бумаги в одном присутственном месте, в другом, третьем, магазины, визит к бабушке — и ночевка под родимым кровом, избавившая меня от необходимости созерцать пустые комнаты и размышлять. Было что-то еще, обязательное и не очень, наверное, только отшельник может вообще не думать о бренном, а так-то — и чай завари, и машинку запусти стирать, и пол протри, и холодильник проверь... Впрочем, помнится, и отшельников клопы беспокоят, возвращая к реалиям жизни... Меня к реалиям вернул заскрипевший в двери ключ. Ты открыл дверь и шагнул в квартиру, как раз когда я сидел на стуле в прихожей и шнуровал кроссовки. И взгляд ты опустил как раз тогда, когда я поднял. Но и ты, и я — оба промолчали. За твоей спиной никто не маячил. Я еще подумал, а если бы? И понял, что ни одна эта сволочь в квартиру не вошла бы. Девицу я бы аккуратно развернул на выход. Любого парня, кроме Верхолаза, тоже. Ты прислонился к стене плечом, покручивая в пальцах зажигалку и глядя на меня сверху вниз: – Надолго? Я поправил шнурок, подтянув слишком длинный конец, и пожал плечом: – Есть разница? Твой вздох был длинным и искренним: – Макс... Прости. Я поднялся со стула, проверяя карманы и не глядя на тебя. – Прости — что? Но сбить тебя с принятого решения всегда было трудно. – Прости. За это кино. И за эту сцену, – кивок на пол, где валялся Техас. — И за то, что свалил. – И за то, что не звонил. – И за то, что не звонил, – ты легко согласился, даже чуть улыбнулся, кажется. – И за то, что вернулся. Между нами повисла тишина. Потом ты прикусил щеку изнутри. – Что? Я пожал плечом: – Что слышал. Теперь у тебя не улыбка, а усмешка. Такая странноватая, приблатненная, как и жест, с каким ты прокрутил зажигалку в пальцах. – Ты меня не ждал? – А должен был? Взгляд у тебя из чуть виноватого становится острым и напряженным. – Так и будешь вопросом на вопрос? Я тихо хмыкнул в ответ: – Спросил еврей еврея, — глянул на часы и сгреб с подзеркальной полочки свою пачку сигарет. — Пропусти, я опаздываю. Ты отошел с прохода, больше ничего не сказав. И я ушел, захлопнув дверь. Почему, куда мне нужно было? Не помню тоже. Почему я не сказал тебе: «Ник, собирай вещи и уходи»? Точно не потому, что собирался начинать все снова. И не потому, что собирался размышлять о том, прощать тебя или нет. За эту неделю на меня снизошло благословенное равнодушие. И я еще подумал, уходя, захлопывая дверь лифта и пересчитывая уплывающие вверх этажи: приеду, а тебя нет. И слава богу. Но ты не ушел. Целеустремленности тебе всегда не занимать было, ты доказывал это не раз. И похоже, только мне из нас двоих было свойственно нетерпеливое, почти болезненное желание все размолвки решать как можно быстрее. Тебя аура конфликтного, неприязненного, звенящего даже напряжения всегда только подстегивала. Впрочем, сейчас ее не было. Я старательно стягивал на груди края укрывшего меня покрывалом равнодушного спокойствия. И чувствовал, как оно сползает то с одного плеча, то с другого под твоими взглядами. Ты не говорил со мной. Ни когда я вернулся тем вечером. Ни когда я поел, умылся и завалился в постель спать. Ни когда я встал утром и отправился завтракать, так и не поняв, где ты ночевал, вместе со мной на постели или в кабинете, и спал ли вообще – как сидел на стуле в кухне, когда я погасил в комнате свет, так и обнаружился там же, когда я вышел ставить чайник. И только когда я вернулся снова из ванной, ты подвинул на середину стола сахарницу и пепельницу и снова заговорил: – Я сволочь. Ты ж знаешь. Я молча налил себе чай и отрезал сыр на бутерброд. И уселся с ними, но не откусил ни куска, сначала закурив. Дурная привычка — курить натощак. – Но ты просил — убрать их. Я всех убрал. Дай мне шанс. Ждал, что я ухвачусь за шанс быстро все решить? Но моего равнодушия хватило на то, чтобы пустить дым в потолок и передернуть плечами: – Этой компании тут больше не будет, Ник. Кто их убрал, уже значения не имеет. Ты повернулся на стуле, усаживаясь боком и заплетая ноги одну за другую. Молчание над двумя дымящимися чашками впервые тебя, кажется, тяготит больше, чем меня. Я успел выпить половину, прежде чем ты заговорил снова: – Они ничего для меня не значат. Ни один из них. На хуй их всех, Макс! Правда. Я все понял. Но дай мне шанс. На кончик языка мне сползло сразу несколько вопросов, но я допил чай и доел бутерброд и только потом открыл рот: – Который по счету? Ник, на хер эти потуги, а? Чашку надо в раковину, и я встал, повернувшись к тебе боком и выпустив из вида. И тут же охнул, попав в цепкие объятия — твои руки меня стиснули за пояс, как тугим ремнем. – Макс. Один шанс. Я отцепил твои руки, так и не сказав ни «да», ни «нет». И ушел, меня ждал несчастный ученик, которого родители жарким летом усадили заниматься с репетитором. И только закрыв за собой дверь и квартиры, и подъезда, и даже входную вращающуюся дверь в переход метро, я понял, что до сих пор вижу твои горящие серые глаза. Черт... Черт! Если бы ты скандалил, если бы попробовал настоять на праве водить к нам своих дружков, если бы снова свалил на свою квартиру, устроив тусовку там, если бы, если бы, если бы... Тогда оторвать все и вытряхнуть из мозгов, души, квартиры было бы куда легче. Но ты попросил и замолчал, молчал и ждал, ждал и смотрел, и меня этот взгляд преследовал и днем, и ночью. Ты спал в соседней комнате — и снился мне. Про «стокгольмский синдром» я прочитал только пару лет спустя. И тогда же понял, что тянул, сам тянул и тянул, и никак не мог заставить себя принять решение. Даже когда уже вроде и принял. Жертва? Я себя жертвой не считал. Да и был ли, если разобраться? Столько лет. Столько всего. Столько прощений. И всего еще один шанс. Кто шептал мне на ухо: «глупо-глупо-глупо вот так все разрушить»? Он вернулся, он тебя добился, он сдурил, но исправился, он сделал, как ты хотел, как глупо все потерять теперь! Кто?.. Но было помимо этого шепота что-то еще. Что-то, удерживавшее меня от простой и просившейся на язык фразы: «Собирайся и вали». Я никак не мог совместить два изображения, два ракурса, две твои... личины? Ты — и рука Верхолаза на твоем колене. И ты — с запрокинутой головой и взглядом — горячим, горящим, чуть не с мольбой о прощении. Полная искренность и в том, и в другом. Людям трудно представить в других те качества, которых нет в них самих. Ты так виртуозно лгал... так играл, что прямо жил, а я никак не мог поверить в это? Или все-таки что-то было, чего я не мог разглядеть и понять? Часы с глубоким хрипом допевают последний удар. Одиннадцать. Где тебя носит? Я беру в руки «Нокию», чувствуя внутри нехорошую дрожь. Ты таки влетел в какую-то плохую историю? Ты два часа назад был жив-здоров, обещал приехать сразу как только, не позже девяти, дороги тебе час, и где ты? Эту комбинацию клавиш пальцы помнят уже наизусть. Сбросить блок, контакт — номер — звонок. Гудки, от которых дрожь становится все сильнее, как и мерзкая ломота в плечах и спине. – Да-а-а? Твой голос. Сквозь гул других голосов. Сквозь какой-то перестук. Сквозь обрывающиеся взрывы смеха. Твой голос — веселый. – Ник... – Алло? Кто это? Ты меня не слышишь. Конечно, не слышишь. Я позвал так тихо, что не услышал себя и сам. Поэтому повторяю громче: – Ник, ты где? – О, привет! Я? Я почему-то представляю, как ты оглядываешься, пытаясь... что? Сообразить, где ты? – Ник. Я дома. Ты сказал, что будешь в девять. А уже начало двенадцатого... – Бля, ну что такое опять, а? Я сказал, что приеду сразу как только, Макс, ну ты снова? Я — снова? Мне это кажется? У меня дежавю? Вы удивляетесь, почему жены запойных алкашей и домашних тиранов терпят год за годом, и прощают, прощают, прощают? Не гонят, не бегут, не пишут заявлений. И терпят, терпят, терпят. Что у них там в голове происходит?! Как они могут? Неужели не видят?! Не видят. Могут. Обманывают сами себя. И прощают, прощают, прощают. Ждут. Не верят, но все равно ждут. Не в том дело, что «стыдно от людей». Им не стыдно. Не в том дело, что не представляют себе другой жизни. Могут представить, если захотят. Скольким курильщикам со стажем лет в двадцать дано просто взять и бросить сигарету в урну, сказав «последняя»? Скольким наркоманам помог метадон? Сколько запойников спаслись «торпедо»? Не рассказывайте им, что нужна только сила воли — и... Если сами не знали зависимости, никогда не говорите этого. Пожалуйста. Голос у меня хрипит, когда я, с трудом разжимая челюсти, шиплю, давясь кислой слюной: – Какого, блядь, хуя?! Ты где? – Да в электричке я! Уймись, Макс, ну ей-богу! Я приеду скоро, все норм, чо ты... Я открываю рот, чтобы спросить, в какой электричке он вообще может быть, как челюсти схлопываются намертво, заклинивая звук. В трубке звенит гитара и тебя окликает такой знакомый голос: – Никитос, да брось ты трубку, чо за детсад? Раздавить телефон в кулаке я не могу, пластик слишком прочный. Он разбивается, врезавшись в стену. До того дня, когда я пойму, что случилось сейчас, остается еще половина лета.