Было - не было. Часть вторая

Хорошо быть молодым, просто лучше не бывает! Жаль, молодые это понимают, только когда становятся не такими уж и... Вчерашние возлияния после душа и сигареты если не забыты, то гудят остаточной болью в затылке. Возле самого домика земля вымощена крупными квадратными плитами, но ровно настолько, чтобы очертить крыльцо и обозначить небольшую совсем площадку рядом. На ней пластиковый столик, шезлонг, из которого вылез Дроня, и стулья. И тент. То есть, я так понимаю, для посиделок вечером, к примеру. Глядя на закат, потягивая пиво или... Ой, нет. Не надо сейчас про пиво и прочее «или». Дроня, наряженный примерно так же, как и я, уже успел сойти с этих плиток и шагает по дорожке, ведущей к реке. Я оборачиваюсь на дом, хлопаю себя по карману — там только сигареты — и окликаю: — Дронь! Деньги... Он оборачивается через плечо и легкомысленно машет рукой: — А ну тя, Макс! Я шо, за завтрак не заплачу? — Это тя ну! — мотаю я головой. — Я шо, на шею приехал сесть? Дроня останавливается и поворачивается не сразу. Вздыхает и просит: — Макс, пошли, а? Везет мне на людей, которые любят глазами сказать больше, чем словами. Взгляд у него такой, что я молча иду следом. Дорожка только у домика утоптана, чем дальше — тем более мягкой становится почва, а скоро и вовсе сменяется смесью песка и глины. Она в момент набивается в шлепанцы, и идти неприятно, я скидываю их и цепляю на пальцы. Босиком лучше, хотя непривычные к таким прогулкам ступни болезненно колет даже самая мелкая мелочь. Дроня вообще шлепает так с самого начала, видно, привычный. Кафешка оказывается и правда всего в двух шагах. Дорожка расходится надвое, правая ведет дальше вниз, к пляжу, на котором поджариваются две стройные девчонки. Меня невольно передергивает, в самое же пекло! Обгорят, как пить дать. Не мое дело, но повожу плечами, вспоминая собственный опыт. Неприятный. Левая часть тропкой сворачивает влево и чуть вверх. Выступ на небольшой песчаной горке, укрепленный цементный фундамент, плоская площадка, несколько столов, тоже пластик. Домик, довольно большой, с одним залом, сквозь стекла от пола до потолка видно столики и там. Внутри больше всего похоже на совковую столовку. Снаружи — на... А бог его знает. Смесь той же столовки и претензии на прибалтийско-европейский шик советского же разлива. Дроня усаживается за столик, тоже спрятанный под тентом. Официантка поднимается из-за самого дальнего стола, где чешет языком с приятельницей по смене, судя по всему, когда мы еще поднимаемся на площадку. И тут же возникает рядом. Улыбка такая, что чутка еще — и затмит палящее светило: — Дронечка, как приятно видеть! Ты с хостем сеходня? И оканье у нее, и «ха» это х-лы-бо-ка-е, гортанное заставляют меня невольно расплыться в ответ. Дроня тоже улыбается, открыто и весело, но мне кажется, что глаза прежние — почти жалкие, какая там улыбка. — Приветики, Ксанк! Завтрака нам соберешь? Девица обегает цепким взглядом его физию, потом мою, и качает головой: — Похмельныи хлопчики, ога? Счас соберем все живэ́нько! Дроня смотрит в удаляющуюся спину, и улыбка сползает у него с губ, как кусок льда с края крыши под весенними лучами. Я сажусь сбоку от него, на треть разворота стола, и не об руку, и не напротив, удивленно наблюдая метаморфозу. — Не трепи ничо при ней, ладно, Макс? Так. Совсем интересно. Настолько, что я откидываюсь на спинку стула и просто смотрю на него. Вопросы задавать — трата времени. Позвал же за тем, чтобы рассказать. Официантка возвращается, быстро расставляя тарелки: небольшое блюдо с креветками, здоровенный кувшин с каким-то питьем, в котором плавают ломтики лимона, и две миски... с холодцом. — А шо ты так на мене смотришь, хлопчик? Енто ж первое дело, давай наворачивай! Сам счас поймешь, плохого тут не советують! Дроня тихо фыркает: — Ксанка дело говорит, Макс, давай вперед, пока не растаял! Они его специально варят даже летом, для таких вот, как мы счас... Девица звонко смеется и отходит. — Зовите, хлопчики, ежели чо! Дроня кивает и двигает к себе миску. — А креветки зачем к холодцу? — Я тоже принимаюсь за еду. Кстати, неплохая задумка, дельно для опохмела. — М? Это если тебе студень не прет. Креветки тож хорошо. — Большой опыт? Он бросает на меня взгляд исподлобья и молча жует дальше. Я доедаю быстро, наливаю в большой стакан лимонного питья и снова откидываюсь на спинку стула. Вытаскиваю сигареты, закуриваю и только тогда тыкаю его палочкой: — Дронь. Разговор. Знаете, как просто определить, что человек оттягивает неприятный момент? Будет заниматься чем угодно, лишь бы не начать этого, противного или болезненного. Но я уже дозрел, я хочу понять, в какое... э-э-э... влетел снова. Дроня отодвигает полупустую миску. Перебирает пальцами по столу, подкрадываясь к моей пачке. Я молча киваю. Он закуривает и судорожно как-то вздыхает, прежде чем тоже налить себе недокомпотика и начать. Первые пять минут я слушаю спокойно. Потом начинаю чувствовать, как у меня все шире открываются глаза. Потом губы начинают кривиться недоверчивой улыбкой. Потом наступает пауза, когда подплывает Ксаночка. — Ну как оно? — Глаза у нее заботливые, как у мамы. Дроня кивает радостно: — Лучшеем на глазах! — Ну и добре, кофейку вам? — Не-е-е! — Мотать головой не рискую, зато руками машу активно. — Никакого кофейку, еще вот этого вот, с лимончиком, а? Кувшин еще на треть полный, но уже хочется добавки. Официантка уплывает за добавкой, а мы молчим, пока она не возвращается и не отплывает снова. Если в согревшийся ополовиненный стакан долить холодного лимонного морса со льдом, то слои почти не смешиваются, а стекло потеет именно пополам, снизу гладкое, сверху все в капельках. Красиво. Дроня тоже замечает и хмыкает: — Как би два… — М? — я не понимаю, о чем он, совершенно. — Коктейль «Би-2», слоями... Ну я потом тебе закажу... Я только фыркаю в ответ. Мне не до выпивки. Мне бы слова переварить. Если честно, в то, что я услышал, поверить сложно. — Он все знает, Макс. Вообще все. От и до. Даже не просто, когда родился, а в каком роддоме мама лежала, понимаешь? Мать сама еле вспомнила, а он знает. И так во всем. Я пробовал как-то проверить. Про мою жизнь. Дроня смотрит на меня, и в глазах у него... страх. — Про то, с кем дружил. Какое мороженое любил. Много ли болел в детстве. Какие оценки в школе были. В какие пионэрлагеря ездил. Почему в Херсон уезжал. Куда еще документы подавал, но провалился. Это... Это как энциклопедию открыть со статьей про себя. Понимаешь? — Мы работали вместе. Ну как, он работал, я подрабатывал, после того, как провалился. Курьером. Он первый подошел. Я потом спросил, как он не боялся, что я сдам, с его должностью, ну скандал был бы, ты ж понимаешь... Он только хохотал как псына брехал. Кто тебе поверил бы, Дронечько? У тебя доказательной базы нету. А вот у меня есть. С тобой и другими мальчиками. Где он, и где я, Макс? — Я про тебя и Котьку все знаю. Откуда? От него. А он откуда? А оттуда. Он про всех, с кем я хоть мал-мал пересекался даже в чатах, про за жизнь уже и не говорю, все знает. Сдруживался, втирался к другим людям и выяснял все. Досконально. Мы с тобой сколько общались-то? Ага, да, вот пару раз и. А он нашел Димыча в Москве, когда проездом был. Заехал, типа, так есть хочется, что прям переночевать негде, завис у него, горилку жрали полночи, он все из Димыча и вытащил. Про тебя. Ну а потом уже и за тобой следил. — В армию не отпустил. Просто не отпустил. Я тогда уже просек, куда все это дело катит. Но он сказал, что не хуя мне в Чечне делать, да и вообще, чойта и кудайто мне ехать? Он без меня скучает. И хуй никто так не берет, как я. Так что, говорит, не рыпайся даже, Дроня, я все устроил. Как-как, взятку дал. Или вообще не давал, а попросил просто мои документы пометить и белый билет выдать. Или еще что, я не знаю. Он не говорит. — Да не знакомил я! Да, извини, тише... Да, правильно, спасибо. Не знакомил я его и домой не звал! Он просто взял и пришел. А вот так. Домой пришел, вечером в субботу, когда у матери выходной. Принес цветы и торт, типа, здравствуйте, будьте вы все здоровы, я тут заехал познакомиться с семьей нашего перспективного сотрудника, отож! Я ж должен знать, кто воспитал такого славного, доброго, трудолюбивого и старательного мальчика. Он меня к себе секретарем взял, это потом я уже на юридический подал документы, а куда бы еще? Такая протекция, мне полпотока завидует завидкой. Блядь, знали бы... — Можешь не верить, но лучше не проверять. Хотя... Проверяй, если могёшь. Тебе не сделает ничего. Ты под его юрисдикцию не подпадаешь. Сегодня туточки, завтра в Москву свалил, про тебя там узнать можно, но чем доставать? Нет, ну попробовал бы, ежли припекло б... Только за хуями ты ему? Я откашливаюсь, снова отпивая из почти опустевшего в третий раз стакана. Несмотря на жари́ло-солнце, мне зябко, как при высокой температуре. Почему-то очень хочется прикрыть голые колени и локти, спрятать незащищенную кожу. Слово «сталкер» я узнал годы спустя. Слово «абьюзер» — еще позже. — А за каким хуями я тебе, Дроня? Он смотрит на меня тоскливо, как подстреленная собака, и шепчет: — Макс, помоги сбежать... — О-о-о, а какие гости дорохии пожаловали! Ксаночка голосит, как кликуха, ей-богу, торопливо цокая каблучками навстречу Басу. А у меня по плечам снова прокатывает озноб, и снова от перемены у Дрони в лице. Улыбка на нем вспыхивает ярче тех лучей, что шпарят песок до состояния стекла. — Приеха-а-ал! — Отож, ну куды ж я от вас, мои хорошыи? Здорово, Макс! Я поворачиваюсь тоже с улыбкой, немного эдак вымученной, ну так я ж похмельный у нас, да? — Здоровэ́ньки булы, Бас.