Было - не было. Часть вторая

Моей драгоценной бете и многотерпеливым читателям — с благодарностью. Для настроения и по традиции трек Sting. Every Breath You Take https://music.yandex.ru/album/7598573/track/52887144 Когда-то давно, еще в студенческие годы, мне попалась в руки забавная книжка, до сих пор помню даже, как она выглядела. Небольшого формата, пожалуй что с две ладони. Обложка цвета темного песочного теста, белый поперечный прямоугольник в верхней трети. Неширокая сиренево-фиолетовая полоска по краю. Окажись она у меня в руках, когда я еще учился в школе, непременно отправился бы в филологи. Так писать о книгах может только тот, кто живет между их страниц куда больше, чем в мире, где светит солнце, в недрах планеты железное ядро, а электрический разряд дергает руку онемением, если сунуть ее к оголенному проводу. Там, под бумажной, растрепанной и затертой обложкой, автор писал о том, как можно понять текст, который на первый взгляд кажется бессмыслицей, как раздвинуть строки шире, как разглядеть за ровными рядами букв мысль, оплетенную словами, будто мелкоячеистой сетью. Рассказы Сэлинджера мне нравились и так (может, нравились так сильно именно потому, что в абстрактном их пространстве можно было найти любой образ и любую тень превратить в монстра, не знаю). Но получив в руки буддистские ключи, я впервые постиг многослойность мира и могущество ассоциативной связи. А может, просто решил, что постиг. А еще автор открыл передо мной дверь, в которую мне надо было не просто заглянуть, а заглянуть — и запомнить, о чем там было сказано. На вратах ада надо было писать не знаменитое «оставь надежду», а именно это. Но, как и многое другое в своей бестолковой жизни, я понял это гораздо позже. И слова эти были: «В мире все не то, чем кажется». Это стоило запомнить. Но я забыл. Был там и эпиграф, древний коан, вопрошавший: «Как звучит хлопок одной ладони?» Никак он не звучит, я теперь знаю. Не бывает в мире хлопка одной ладони. Не бывает только одного взгляда на событие, и не бывает одной точки зрения. Их всегда как минимум две. Нас учат: поставь себя на место другого, и ты его поймешь. Ерунда все это. Я поставил себя на место Дрони — и влип. Решил, что Бас — это его Ник, и бросился спасать. Нельзя мерить других по себе, а я померил. И сам дурак. Чат мерцал знакомыми и неизвестными мне никами, подмигивал смайликами-скобочками, пестрел разноцветными шрифтами. Ник, который придумал мне Бас, будто взорвал охапку петард, и слова на сером фоне экрана бурлили вспышками, смешками, поддевками, изумлением и ехидной завистью. Минут за пять меня успели записать в олигархи и моты, в бестолковые дурни, что срываются через полстраны к непонятным хуям, новым содержанкам Баса, — и все разом. Людям вообще нравится обсасывать и оценивать чужие поступки и отношения. Меня это всегда раздражало и нервировало, потому, наверное, что сам я всегда нуждался в одобрении со стороны. Такие же разговоры никогда не кончались похвалами. Но… Это их мир, их азарт, их топливо. Да и, в конце концов, для большинства мир вокруг сер и довольно уныл. Яркие краски редки и тем более ценны. Могу ли я это исправить? Нет. И нет смысла пытаться. Есть смысл лишь научиться ценить себя самому. Я не умел. Серый Волк. Питерский парень. Теперь, после рассказа Дрони, я и правда его вспомнил. Димка Старший о нем говорил как-то, и Илья тоже. Что-то там было про мир высокой моды, поездки в Египет на отдых большой компанией года два назад, про Волкову подругу — громогласную и беспардонную мадам Масю, больше на мадам и похожую, любившую кричащие наряды и броскую помаду. По словам Ильи, Мася в тот отпуск прикрикивала и подпинывала всех и вся, Волка включая. Было что-то и про поездки в Питер, куда оба Димки мотались поздней весной, а еще я вспомнил, как Бас мне как-то еще в чате обмолвился, что и они с Дронечко там были… Про всех заметных чатовских ходили слухи, им перемывали кости за спиной, как перемывали когда-то и нашей компании. Помню, как забавно было залететь в чат с чужим ником и сидеть читать, что́ говорят про тебя за глаза. Как сейчас сказали бы «гилти плеже». Тогда я такого слова не знал, и было мне от самого себя странно и стыдно. Как-то не остро, а чуть гадливо, но и удержаться было трудно. Вот и про Волка болтали. Его считали крутым мужиком, вхожим чуть не в саму небесную канцелярию, тем, кто крутит в реале всех на хую. Тот, у кого влияние и бабки, задающий тон, решающий все сам. Но стал бы крутой мужик подчиняться крикливой даме, если бы не зависел от нее хоть в каком-то смысле — личном, материальном, моральном, черт знает еще каком? Мне было трудно такое представить, но мало ли... И сейчас, сидя перед неприятно мерцающим в полутьме монитором, я подумал, что тем более непонятным становится финт, который собирается провернуть Дроня. К кому он едет? К парню, которого толком не знает, который ему наобещал золотые горы, — в похмельном разговоре на пекле Дроня сверкал глазами, расписывая свою счастливую жизнь с человеком, который его понимает, готов его принять, кормить, поить и одевать, забрать в свой дом, пока Дроня не найдет работу и не устроится. Верилось бы мне в такое? Не сейчас, а лет в девятнадцать, скажем? Я смаргиваю, и сквозь ресницы прыгающий полосками свет монитора становится еще противнее. Да нет, даже тогда я не был столь наивной пташкой. Верил в лучшее, но не ждал, что оно свалится с неба. Мечтал, может, но не ждал. >>>Ты правда там что ли? =) Сообщение в привате выскакивает неожиданно, я вижу его краем глаза, потому что смотрю сейчас в дверной проём, за которым Дроня спорит с Басом, что-то расставляя на придвинутом к дивану сервировочном столике. Серый Волк зубами щелк. Радостная скобочка. Ну, как иначе, вдруг Бас заглянет? А он заглянет обязательно, если верить Дроне. Пусть знает, что никакого криминала. >>>Правда. >>>И как оно? Гостеприимно? Бас, вроде, хороший мужик, не? >>>Отличный)) И Дроня веселый. В первый день после приезда напились, как сволочи, башка трещала) >>>=))) >>>Жарища тут кошмар! >>>Ну жарища не пекло=) Он смеется. Треп ни о чем, человек удивлен и рад, что кому-то другому хорошо. Это так… нормально, что аж странно. Жарища — не пекло. Ты уверен, Волк. А я нет. Долго чатиться мне не дают. Из приоткрытой двери тянет свежим воздухом, они там окно, кажется, открыли. Еще пахнет копченостями — салом, чи шо? Запах свежих огурцов и помидоров, такого не почуешь в Москве, только на югах — красно-бордовая кисловатая мякоть блестит крупинками семечек, белый срез в зеленой окантовке течет прозрачной слезой. Мясо, зелень и горилка из морозилки, в резной литровой бутылке, стекло сверкает, как алмаз, пока не начинает потеть конденсатом. Из-под открытой пробки я не чувствую запаха сивухи. Кажется, что вообще ничем не пахнет. И на вкус горилка крепкая, и взрывается правильно — холодом во рту, и тут же ошпаривает пищевод, разливаясь в животе коротким пожаром. — Садись, Максимка, садись… — Бас басит снова, сверкая темными глянцевыми, как панцири жуков, глазами. Приняли уже, что ли? — Вота туточки и работаю. Гарно, да? В детстве мечтал, ота таким вот и стану большим начальством. Буду указания раздавать и кулаком стучать по столу. — Ты и стучишь. — Дроня снова осторожно разливает по стопкам огненную воду. — Не на тебя, сэрце мое… Он пушит усы, пыхтит, устраиваясь на диване, широком, как корабельная скамья. Дроня смеется, пихает его в бок локтем, усаживаясь рядом. Если смотреть вот так, как я сижу — через стол, они странноватая, но отличная пара. Дроня тянет мне очередной стопарь: — За нас? Бас гогочет гусаком: — Ни-и-и-и-и… Не пойдет так, не за вас, а за нас! — Зануда ты! — Отож! За окном еще темно. Дроня к нам спиной мирно сопит на диване, сграбастав под голову диванную подушку. Бас накрывает ему ноги пледом и садится рядом со мной на второй стул, небрежно сдвигая тарелки, стопки, пакеты с соком в сторону. — Таки делы, Максимко… Говор у него после горилки ярче, я не замечал раньше. Может, потому что сам был пьяным? Он наклоняет голову вперед и вниз, сопит, как усталый бегемот, и смотрит. Не на меня, а на спящего Дроню. А потом лезет за пазуху. — Глянь-ко. Фотки веером на столе. У меня дежавю. На мгновение зрение плывет, будто смещаются и накладываются два пространства — почти темная комнатка за строгим судейским кабинетом и хитро, продуманно освещенный ресторанчик. Бас это смотрит на меня сейчас искоса, усевшись на второй стул, поставленный с торца столика, или Марк, насмешливо улыбающийся и терпеливо ждущий, когда в моих мозгах просветлеет? По плечам дергает озноб. Секунду всего, но мне кажется, что на фотках — ты. Нет. Это Дроня. У Исаакия. На набережной. В Катькином саду. На улице и на крыше, смеющийся и серьезный, глядящий прямо в объектив и отвернувшийся, пойманный врасплох. Глянцевые карточки яркие, цветные, они выскальзывают из пальцев, съезжают веером в сторону, дышат промозглым питерским воздухом. Последняя оказывается странной. Я долго смотрю, не понимая, как тут и что монтируется. Бас. Дроня. Гостиничный номер. Они лежат на кровати, на боку, Бас на левом, Дроня на правом, смотрят в камеру и улыбаются во весь рот. Они как два медвежонка, завалившиеся в сугроб, так же забавно задравшие лапы-ноги. Забавная, в сущности, фотка. Но мне что-то режет глаз и поддатый мозг, и я всматриваюсь, всматриваюсь в нее, пока до меня вдруг не доходит. Медленно откладываю карточку в сторону и беру другую, где они сидят за столом вечером в кафе на открытой веранде, и снова то же странное ощущение. И от следующей, где они стоят друг к другу лицом, в одинаковых позах, тоже вечер, набережная, огни рябят по воде. Это монтаж. Они сфотографированы по одному. Дроня один сидит за столом кафе. И Бас. Дроня один стоит у парапета. И Бас. Дроня один лежит на кровати. И… Да, они были там вдвоем. И никого не попросишь щелкнуть вас в обнимку на постели. Но в самом этом действии — вырезании из отдельных фоток кусков, их совмещении и фотографировании коллажа — есть что-то жутковатое. — Ты чиво, Максимка? — Бас смотрит на меня, ласково улыбаясь, заботливо трогая локоть. — Устал, поди? Потерпишь до утречка? Рассветет, моя королевишна очнется, и отвезу вас обратно, доспите там. Лады? Я киваю и поднимаюсь со стула, чувствуя, как в затекшие ноги впиваются сотни игл, а одно колено предательски подламывается. — Лады. Улыбаюсь криво и уползаю в кабинет, в большое черное кресло, в котором меня почти не видно, если откинуться на спинку. Бас провожает меня широкой улыбкой, поворачивается к столику, складывая снимки, и шагает куда-то вглубь комнатушки. Из кресла мне его не видно. Но он рядом. Он всегда рядом, даже когда его рядом нет.