Песни ночного неба

Воздух в «Игривых гончих» был настолько густым и влажным, что, казалось, каплями собирался на коже и заливался ручьями в лёгкие. Лларен Тирано поморщился и досадливо передёрнул плечами. Утирая проступивший на лбу и висках пот, он впервые порадовался, что каких-то двенадцать дней и девять часов назад один из «криптян» засветил ему глиняной кружкой по черепу: Ковил, залечивая рану, что Лларен заработал в этой стычке с бандой-соседом, наголо обрил пациенту голову. Новая причёска приходилась как нельзя кстати, когда духота и жар сводили с ума. «Игривые гончие» были далеко не самой плохой таверной нижнего Крагенмура*, — даже, пожалуй, одной из лучших, если дело касалась западного конца! — но в месяц Огня очага родной Стоунфоллз в равной степени не щадил и последнего бедняка, и напыщенного аристократа. Четыреста второй год третьей эры не стал исключением, и в Крагенмуре стояла привычная для старожилов удушливая жара. Конечно, данмеров было непросто пронять огнём или палящим солнцем, но вот окружающий мир не всегда отличался подобной же стойкостью. Позднее лето и ранняя крагенмурская осень обволакивали округу плотной вуалью запахов. Продукты, которые, как казалось, портились, стоило только лишь отвернуться; ползущий по улицам сладковатый душок нечистот; едкий пот, мешавшийся в воздухе с дымом и жжёным ламповым маслом… Для жителей Нижнего города этот неповторимый дух был пусть и не слишком приятным, но всё же старым, привычным соседом, избавиться от которого не было ни возможности, ни желания. Однако сэра Тирано страдал от него меньше прочих. После того, как Лларену во второй раз своротили нос, он стал намного хуже различать многие запахи. Как ни странно, но тяжелее всего это сказалось на его кошельке. Он всегда был не дурак хорошо поесть, однако еда, лишившись части с детства привычных запахов, стала куда как более пресной, а порою – почти безвкусной и уж совсем безрадостной. Впрочем, Лларен, обладавший редким талантом находить выход практически из любых тупиков, куда его попеременно загоняли злодейка-судьба и собственный длинный язык, и в этот раз сумел придумать действенное решение. Случалось, что он месяцами перебивался плохоньким рисом и прелыми овощами, чтобы скопить немного лишних деньжат. И вот тогда-то Лларен Тирано, успевший, несмотря на младые лета, — двадцать два года и без четырёх дней три месяца, если считать по сегодняшнему дню, — обзавестись первоклассной бандитской рожей, поднимался на Верхний рынок. Он блуждал меж прилавков со сладким топальским вином и пучеглазыми абесинскими рыбинами, и с жадностью прибирал к рукам самые свежие новости, слухи и сплетни, и, позвякивая любовно натёртыми дрейками, до хрипоты, до остервенения торговался… Лларен никогда не работал на Верхнем рынке, и не только потому, что это была чужая территория, и близко познакомиться с городской стражей казалось ещё не самым паршивым раскладом. Нет, сэра Тирано искал там специи: перец, мускатный орех, кориандр, анис, гвоздику и вообще всё — и местное, и привозное, — что удавалось достать за хорошую цену. Эти прогулки придавали вкус его жизни — в куда как большем числе значений, чем он был готов признать даже перед самим собой. Но нынче, третьего Огня очага четыреста второго года все кошельки, тайники, заначки и потайные карманы сэры Лларена Тирано пребывали в таком состоянии, что на излишества не находилось ни денег, ни времени. Нужда побуждала его хорошенько выложиться, и дважды ломанный, ненадёжный Лларенов нос неожиданно пришёлся как нельзя кстати. Он, например, почти что не ощущал ни дешёвых крикливых духов, которыми поливались близкие к банде девчонки, ни грязного месива запахов, заполнившего до самых краёв «Игривых гончих». А духотой или жаром данмеров было пронять почти невозможно. Лларен тряхнул головой и встретился с Гилвосом взглядом. Тот, сверкнув в полумраке щербатой ухмылкой, кивнул и принялся медленно, не привлекая внимания пробираться к своему посту. Лларен же напоследок ещё раз окинул глазами дамочку, которую они вознамерились пощипать. Дорого, пусть и неброско одетая женщина поминутно высматривала кого-то в толпе и старалась не выказывать своего волнения. Такие нередко становились добычей для Лларена и его подельников. «Игривые гончие» были одним из самых лучших трактиров на их земле и отличались годной едой, неболтливой обслугой и в меру близким от Верхнего города расположением. Благопристойные и добронравные данмеры, желавшие скрыться от любопытных взоров, любили назначать здесь встречи. А что до Ллареновых товарищей, то к «Игривым гончим» они всегда относились по-особенному. Ходили слухи, что именно этот трактир когда-то дал крагенмурским «Никс-гончим» своё название, но Лларен считал: брехня! Однако то, что место щедро снабжало банду наводками и оттого славилось своей безопасностью, было чистой правдой. Впрочем, Лларен и Гилвос исправно платили хану положенную мзду, и им позволяли время от времени тут кормиться. Резко поднявшись на ноги, Лларен развязной походкой направился к дамочке и без каких-либо церемоний уселся за её стол. Широко расставив на столе локти, он препаскуднейше ухмыльнулся и, глядя ей прямо в глаза, протянул с ленцой: – А ты знаешь, красавица, что рождённые под знаком Коня отличаются редкой выносливостью? Я вот, например, мог бы скакать на тебе всю ночь! И Лларен, со значением ей подмигнув, позволил своему взгляду струиться ниже: по длинной, изящной шее, и ямочке между ключицами, и ладной высокой груди. Лицо его собеседницы, залитое краской стыда и гнева, красноречивее всяких слов извещало, что сейчас последует. Так почему же не получить от этого действа хотя бы толику удовольствия? Незнакомка и правда оказалась довольно красива. В своих расчетах Лларен, конечно же, не ошибся. Не миновало и пяти секунд, как красотка, справившись с оцепенением, выплеснула ему в лицо свой шейн. – Грязное животное! – воскликнула она, с отвращением глядя на Лларена. – Да как ты смеешь! Убирайся прочь, а не то пожалеешь! Веса её словам придавали маленькие молнии, танцующие на кончиках пальцев, но Лларен и без того не собирался задерживаться на своём месте. – Ну, нет, так нет, что ж поделаешь… всё, всё, я уже убираюсь!.. – зачастил он, опасливо взмахивая руками. Без лишней спешки, но и не мешкая понапрасну, он поднялся на ноги и выскользнул за дверь; остальные посетители привычно не придали произошедшему никакого значения. Пока красотка одаряла Лларена Тирано неотрывным и напряжённым вниманием, Гилвос незаметно избавил её и от кошелька, и от широкого узорчатого браслета. – Ну что, делим, как договаривались? – уточнил Лларен, когда приятель нашёл его в проулке за трактиром. – Конечно, братишка! – откликнулся Гилвос и, порывшись за пазухой, протянул ему золочёный браслет. Пока Лларен прятал свою долю добычи, его подельник тоже не тратил времени даром. Гилвас аккуратненько распустил завязки расшитого кошелёчка и с предвкушением заглянул внутрь — только ради того, чтобы огласить весь переулок разочарованным «нчоу!»,* а следом и другой, куда как более злой и изобретательной бранью. – Вот ведь курва! А с виду такая важная… – немного утихомирившись, припечатал он. – Зря я решил рискнуть, а не делить напополам всю выручку… а ты будто знал, паршивец, что так и будет! Конечно же, Лларен знал, что так и будет. Верный себе, он загодя всё рассчитал. Когда гончие ещё только присматривались к добыче, Лларен проследил, как красотка расплачивается за шейн, и прикинул на глаз: если судить по объёму, и весу, и тусклому блеску меди и серебра, то даже при самом удачном раскладе в её кошельке окажется не больше полутора сотен септимов. Браслет же тянул на хороших две сотни — а Гилвос был слишком азартен, чтобы отказаться от шанса подзаработать за счёт товарища. – Не шебурши, насильно я тебя ни на что не подписывал, – лениво отозвался Лларен. – Если совсем неймётся, можешь утешиться, что со скупщиком мне теперь одному придётся перетирать. – Ничего, в следующий раз буду умнее, – махнул рукой Гилвос. – И без того работка – одна на миллион! Сто септимов за десять непыльных минут… Таких поклёвок у нас раз-два и обчёлся! Лларен только поморщился, услышав эти неточности и преувеличения — такого панибратского отношения к числам он вовсе не одобрял. Однако схема и правда была надёжная и отработанная. Она редко давала осечки: на девяносто одно предприятие приходилось только семь неудач. Да и из этих семи четыре случились лишь из-за того, что собеседницы Лларена оказывались не прочь оседлать нахального, разбойничьего Коня на ночку-другую. Благопристойные и добронравные дамы, спускавшиеся в Нижний город, часто бывали падки на негодяев. Лларен не льстил себе: встречались, конечно, меры куда как хуже, чем он, но меньшим негодяем сэру Тирано это не делало. Если бы его родители были живы, то сыновья судьба всенепременно загнала бы их на тот свет. Но Лларен жил, как умел — и, вопреки всему, выживал. С Никс-гончими это связало его крепче всяких родственных уз. В прошлом, когда округой ещё владел дом Дрес, нижний Крагенмур прозывался «Городом тридцати восьми банд». Этого времени Лларен не застал, и он родился в совсем другом Крагенмуре: когда город заняли Хлаалу, вместе с ними пришла и Камонна Тонг. Разрозненные и вольнолюбивые крагенмурские банды были не в силах соперничать с новым врагом, превосходящим их и в сплочённости, и в жестокости. Их медленно, но решительно выдавили из Верхнего города и, оттеснив к окраинам, держали в повиновении. Из тридцати восьми старых банд уцелело едва ли восемь — тех, что больше не жили хозяевами своих земель, но выживали. В западном конце их по большому счёту осталось две: Криптяне, что облюбовали себе кварталы, отстроенные вокруг ветшающей крипты Дрес, и Гончие, держащие земли к югу. В Крагенмуре встречались меры куда как хуже, чем подельники сэры Тирано, но меньшими бандитами Гончие от этого не становились. Лларену приходилось браться за всякое: красть, грабить, мошенничать, жульничать в карты, работать посыльным, пересчитывать и сбывать добычу; драться, пусть даже он был не слишком хорошим бойцом, а лучшей защитой считал своевременное бегство; убивать — и как минимум шестерых он точно отправил к Предкам… Это была, наверно, паршивая жизнь, но другой у Лларена не имелось и не предвиделось. В конце концов, многим приходилось куда как хуже, чем сэре Тирано. А с Релосом Аретином, ханом крагенмурских Никс-гончих, почти всегда можно было договориться. Когда они с Гилвосом покидали свою делянку, Лларен ещё не знал, что очень скоро со старой, привычной жизнью ему придётся расстаться. Гилвос был неплохим парнем, но особым умом никогда не блистал — даже по меркам Гончих, многие из которых не умели ни читать, ни писать. Конечно, Лларен давно уже свыкся с тем, что чаще всего он оказывался сообразительней всех окружающих его меров, людей и прочих условно разумных обитателей Тамриэля. Однако Гилвоса, ловкого и умелого вора, развести было просто, как маленького ребёнка. Впрочем, Лларен обычно подобным не занимался: слишком легко и слишком скучно. Когда в без четырёх минут восемь этого же дня Гилвос явится к хану и предложит ему «шикарнейшую наводку, таких одна на миллион попадается!», Лларен должен был сразу заподозрить неладное. – Не трави тут мне сказочки при свечах, шпендик, – откликнулся хан Аретин, перестав на пару мгновений цедить вино. – Рассказывай всё как есть. И Гилвос, не требуя для себя повторного приглашения, выложил всю телегу: ничейные земли, и тайный склад пронырливого имперского купчишки, и скудная охрана, и неплохой навар… Лларен так никогда и не узнал, нарочно ли кто слил через Гилвоса эту наводку, чтобы подставить банду — или приятель всё же заделался крысой? Или он правда заварил всю кашу случайно, по глупости или из чистого невезения? Но каков бы ни был ответ, а на итогах дела это сказалось слабо. Гилвос расхваливал хану свой склад, словно сваха, пытавшаяся всучить завидному жениху залежавшуюся невесту. Но дельце и правда казалось выгодным, и банда взялась за проверку. Четвёртого Огня очага они наскоро прощупали склад и окрестности, и брать его, к большому неудовольствию Лларена, решили тем же вечером. – Чего ссышь, малец? – откликнулся на его возражения Аран Серьга, один из «кузенов» банды. – Быстро войдём, быстро сделаем, быстро прибарахлимся. К чему нам жаться и время тянуть, точно девочка-целка? – С подружкой своей ты тоже был такой быстрый? – огрызнулся Лларен. – Неудивительно, что она ушла от тебя к тому хлыщу из Хлаалу. Сэра Тирано был вовсе не глуп, и соображал он довольно быстро. Однако одна из главных проблем его жизни таилась в том, что слишком часто его язык оказывался намного быстрее ума — с весьма неприятными для здоровья последствиями. Через семь с половиной мучительно долгих секунд Серьгу от него наконец оттащили, и Лларен с облегчением сплюнул на пол комок кровавой слюны. Но неприятности на этом не кончились: хан, недовольный случившейся стычкой, поручил ему снять одного из охранников. Лларен сносно орудовал и кинжалом, и кастетом, и кулаками и побывал — свидетелем или участником — во множестве схваток, сшибок и потасовок. Он мог за себя постоять и умел убивать, но лезть на рожон любил не особо. Хан ценил его за способность с лёгкостью разгадывать маршруты и расписания патрулей, и высчитать каждому доли добычи, и на глазок оценивать стоимость, будь то оружие, цацки или что-то другое. Обычно Лларену не поручали мокрого дела и позволяли отсиживаться в сторонке — но не в этот раз. Ещё вчера вечер четвёртого Огня очага он планировал провести в приятной женской компании, а вместо этого ему предстояло зарезать какого-то бедолагу. Среди крагенмурских гончих встречались те, кто хранил верность жене или единственной подружке, но Лларен любил разнообразие. Как-то раз он так налакался суджаммы, что даже умудрился подцепить себе хаджитку. Лларен был слишком пьян, чтобы во всей красе показать ей хвалёную конскую выносливость, а в трезвом виде не слишком-то горел желанием повторить этот опыт. Но шершавый язык и другие интересные ощущения намертво врезались ему в память… Впрочем, одна постоянная подружка у него всё же была — бретонка, жившая на ничейной границе между Криптянами и Камонной Тонг. Они познакомились, когда Этель обронила на улице свой кошелёк — на ходу, совершенно случайно, даже не заметив пропажи, — а Лларен, привычно-безденежный, никак не мог пройти мимо заработка, упавшего с неба. Но тут-то и заключалась вся заковыка: вот умыкни он добычу с пояса или из-за корсажа, в этом была бы и доблесть, и удаль! А так – слишком легко и слишком скучно, да и внутри оказалось каких-то несчастных восемь септимов… О том, что черноволосая женщина с поникшими плечами напомнила ему мать, Лларен предпочитал не думать. Тогда же он просто нагнал её, вернул её деньги, а в результате нежданно негаданно получил и большую тарелку илиакского рыбного супа, и новую подругу. Горшечница Этель называла себя вдовой, но Лларен быстро выяснил правду: пьяница муж по-чёрному бил её и однажды, приревновав к соседу, обжёг ей чарами лицо. Этель же собрала свои вещи и сбежала — на восток, в Морровинд. Новые соседи не особенно её задирали: она неплохо знала Восстановление и за смешные деньги соглашалась залечивать всё, что было в её власти. За целительство без лицензии Гильдии магов можно было запросто угодить в тюрьму, но донести на неё дураков не находилось: в Нижнем городе мало кто мог позволить себе настоящих целителей. Лларен никому про неё не рассказывал, и не только потому, что не перед всяким данмером стоило бы трепаться о людке-любовнице. Нет, Этель была хорошей, доброй женщиной — не чета тем девкам, что увивались за Гончими, рассчитывая взамен на золотишко и цацки. Мешать её с этой жизнью казалось как-то неправильно. Этель, конечно, догадывалась, чем он зарабатывает на жизнь, но проповедей не читала — зато кормила, лечила и согревала. А в темноте человеческие женщины не слишком-то отличаются от данмерских… Стоявший на отшибе склад единовременно охраняло четверо: двое снаружи, двое внутри. Каждые восемь часов они сменялись, но все были данмерами, по виду – из местных. Впрочем, днём Гончие видели и хозяина, суетливого, говорливого имперца, на которого собственная охрана поглядывала с презрением. Люди, что же с них взять? Пока чужеземцы исправно платили и вели себя смирно, их терпели, но не более того. В то время как пара гончих отвлекала на себя внимание стражи, Лларен достал кинжал и незаметно подобрался к «своему» стражнику. Неопытный вор вонзает нож противнику в спину, но это нехорошо: шумно и много крови. Юных гончих натаскивали иначе: зажать рукой рот, а затем резать горло тремя-четырьмя ударами, как будто пиликаешь на скрипке. Усилий почти никаких, любой заморыш справится. А крови хоть и прилично, но вся она плещет в другую сторону. «Седьмой, – подумал Лларен, аккуратно опуская на землю тело охранника. – Вот он, мой седьмой мертвяк, чтоб его!..» Кроме слегка отстранённой досады, он больше ничего не почувствовал. Изнутри склад зачищали уже другие меры, и Лларен мог немного расслабиться. Конечно, его довольно быстро припрягли как носильщика, но резать, хвала АльмСиВи, больше никого не пришлось. Время приближалось к полуночи — недоставало примерно тридцати пяти с половиной минут, — когда Гончие вместе с добычей окончательно перекочевали на свою базу. Наступал черёд осматривать, сортировать и делить улов, и в этом сэре Тирано равных не находилось. Лларен любил числа, и они отвечали ему взаимностью. Когда это началось? Быть может, восемнадцать лет и без восьми дней девять месяцев назад, когда Альдис Тирано, отправившись в Гильдию магов зачаровать кольцо, взял с собой сына? Лларен тогда, впервые увидев большие механические часы, был зачарован тем, что такое вообще возможно: делить один час на три тысячи шестьсот долей и чутко следить за каждой!* Для Лларена числа пронизывали весь мир, мир исчисляемый и измеримый, понятный и предсказуемый. Он чувствовал время, во сне и наяву — с поразительной, пугающей для многих точностью. Он превосходно запоминал расстояния и даже сейчас не забыл, что дом его детства и храмовую школу разделяло две тысячи триста двадцать семь шагов. И он видел закономерности, незримые для других, и точно знал, например, как беспорядки в Хаммерфелле сказываются на цене кардамона. В испуганно жмущемся к стенам свете масляных ламп Лларен ещё раз взглянул на всю их богатую добычу и въяве почувствовал, как нутро от ужаса смёрзлось в одну большую ледышку. Он наконец-то увидел то, что упорно ускользало от взора и с чувством помянул шипастый елдак Молаг Бала и двадцать пять серых задниц Никс-гончих из нижнего Крагенмура. – Хэй, Тирано, ты что там, совсем чиканулся? – откуда-то из другого мира донёсся вдруг до него вопрос. – Мы… мы грабанули склад Камонны Тонг, – выдавил из себя Лларен. Он попытался было объяснить, что оружие, скума, двемерские штучки и эбонит-сырец — в таком количестве и в таком соотношении — иначе как через Камонну Тонг проходить в Крагенмур не могут. Но Лларена не слушали и не слышали. – Всегда-то я знал, что ты глиста у нас, Тирано, – хохотнул Аран Серьга. – Но ты, кажись, мало, что трусоват, так ещё и поехавший! И Лларен, не размениваясь на лишние мысли, ответил ему под стать: что мамка Серьги перед любым ноги готова была раздвинуть за три медяка, а сам Аран с большим удовольствием дал бы себя отлюбить хорошеньким тёсаным бревнышком. Длинный язык и полное неумение сдерживаться не в первый и не в последний раз втравили Лларана в неприятности. Коротко, без замаха Аран ударил его в живот и следом, не дав ни секунды роздыха — двумя кулаками по сгорбившейся от боли спине. Лларен упал, скрючился на холодном каменном полу, а Аран всё не унимался. Он смачно, с оттяжкой бил его ногами по животу, и лицу, и худым рукам, которыми Лларен пытался хоть как-то закрыться… Вода, стоялая, затхлая, пахнущая гнильцой и тиной вода вылилась Лларену на голову. Ему помогли подняться на ноги и, поддерживая за плечи, горячо зашептали: – Ползи-ка к Ковилу, Тирано. Пусть он тебя подлатает. «Который час? – думал Лларен. – Я вырубился?.. Который час?» Проморгавшись, он рассеянно стёр рукавом кровавую юшку, что лениво струилась из сломанного на третий раз носа. – Разберусь, – разбитыми в кашу губами откликнулся Лларен, встряхивая с себя чужие руки. Шатаясь, как пьяный, он проковылял к выходу, прихватив с собой из добычи — «В счёт моей доли!» — короткий серебряный меч в кожаных ножнах. Фехтовать он совсем не умел, но уходить с пустыми руками было бы… трусостью? И не эбонит же за пазухой утащить?.. В голове всё плыло. Никто из подельников не пытался ему помочь — хорошо. К Ковилу, лекарю банды, Лларен так и не пошёл. Избитый и окровавленный, он, подволакивая правую ногу, направился к Этель. Ночь Крагенмура, холодная, стылая ночь замораживала собой запахи, звуки и даже мысли, но Лларен не переставал размеренно переставлять ноги. Он не помнил, как дошёл до подружки: дорогу заволокло густым кровавым туманом. Кажется, он дрожащей рукой стучал в её дверь — восемнадцать раз, чудом не перебудив соседей? – Здравствуй, хозяюшка, – приветствовал он испуганную и заспанную бретонку. – Встречай-ка гостя! Он никогда не называл её «красавицей», пусть даже всякий раз это слово привычно просилось на язык. Не потому, что считал её совсем уж непривлекательной — иначе бы и не спал с ней вовсе! — а потому, что знал: Этель подумает, что он над ней смеётся. Подарочек дорогого супруга так никогда до конца и не зажил, и на её округлую белую щёку наползал неровный багровый шрам… Больше из этого дня он совсем ничего не помнил: сон, пустой и тягучий сон-забытьё пожрал его без остатка. Лларен лишь на мгновение вынырнул в явь, заслоняясь от бьющего сквозь слюдяное окно солнце, и снова заснул, провалившись в усталость и боль. В этот раз ему снилась ночь — холодная, стылая крагенмурская ночь, ночь без запахов и без звуков. Лларен Тирано бежал по знакомым улицам, словно ветер, а город – горел, город вокруг него словно бы корчился в муке. Город медленно умирал, пожираемый огненным жаром, а Лларен бежал, не помня себя — и не сразу заметил, как шорох сапог превратился в цокот копыт. Он впервые увидел себя со стороны и увидел себя конём, огромным, чёрным конём… немного размытым, ведь Лларен не очень-то помнил, как выглядят лошади… Лларен бежал, пытаясь вырваться из объятого пламенем Крагенмура, и цокот копыт делил помертвелую тишину на три тысячи шестьсот долей. Он бежал, соперничая по скорости с ветром, но тщетно: стоило только завидеть спасение, как новые сполохи пламени расцветали у него на пути. Но Лларен бежал, пусть даже разбитые в кашу губы покрылись неровными клочьями пены — бежал, пока не проснулся. Этель не было дома: она оставила Лларену горшочек рисовой каши на молоке, флягу разбавленного вина и выстиранную, высушенную одежду. Сколько же времени прошло?.. Лларен оделся, морщась от подзатухшей, но до конца не исчезнувшей боли. Он без особого аппетита набил живот кашей, залил всё вином и, подпоясавшись своим трофейным мечом, осторожно выскользнул через заднюю дверь. Это был не его район, но улочки этого города Лларен знал, как свои пять пальцев. Чрево нижнего Крагенмура, что за последние годы уродливо, непомерно раздулось, было для сэры Тирано домом. С успехом скрываясь от чужих глаз, он за какую-то двадцать одну с половиной минуту дошёл до базы Никс-гончих. Было до странности тихо вокруг, и неузнано-неприятный, но мощный запах ударил вдруг Лларену в ноздри. Он помялся на пороге, не зная, что говорить, и как себя вести, и с кем ему лучше перетереть о Камонне Тонг. Собравшись через тридцать четыре секунды с духом, он наконец распахнул во всю ширь тяжёлые деревянные двери… И вот тогда-то Лларен воочию убедился, что не ошибся: разграбленный склад действительно принадлежал Камонне Тонг. Разрозненные и вольнолюбивые крагенмурские банды были не в силах соперничать с этим врагом, превосходящим их и в сплочённости, и в жестокости. А к мерам, вышедшим из повиновения, Камонна не знала жалости. Лларена замутило: они были мертвы, все до единого были мертвы! И хан Аретин, и Аран, и Гилвос, и остальные — даже те, кто не был вчера на деле, как Ковил-костоправ… Двадцать четыре мёртвые гончие не досчитывались в своих рядах одного только Лларена Тирано. Их мучили перед смертью и после смерти — резали, жгли, секли и развешивали на вбитые в стены крюки, точно мясные туши. У многих недоставало рук, или ног, или других частей… безудержная, бессмысленная жестокость кричала миру и городу: с нами не шутят! Лларен стыдливо отвернулся, не желая показывать мёртвым товарищам свои слёзы. Наскоро оттерев лицо рукавом, он задумался: что дальше? Куда ему идти? Каковы шансы, что Камонна Тонг забудет о Лларене Тирано? Что его простят? Не будут искать? Что изуродованное тело последней из крагенмурских Никс-гончих не захотят превратить в очередной наглядный пример? Что Лларену удастся спастись? «Один шанс на миллион», – сказал бы, наверное, Гилвос. Но Гилвос – мёртв, и собственные кишки намотаны вокруг его шеи, словно нелепый, вычурный шарф богатой красотки… Лларен не стал обыскивать базу, вскрывать раскиданные по городу тайники или прощаться с Этель. Он боялся попасться на глаза неправильным мерам, боялся повести за собой хвост, боялся даже дышать полной грудью. И он побежал — прочь, из Крагенмура, из Стоунфоллза, из Морровинда! В конце концов, рождённые под знаком Коня отличаются редкой выносливостью… Лларен не скоро поймёт: сбежать из нижнего Крагенмура было легко, но вот пытаться сбежать от себя – пустая затея.