Песни ночного неба

Земля в Дешаане мягкая, жирная, чёрная — щедрая и щедро сдобренная вулканическим пеплом. Чем отзывается сердце при звуках этого имени? Светом, жизнью, защитой, любовью и домом, домом в целой россыпи равновелико прекрасных значений. Здесь, в Дешаане, в овеянные туманом легенд времена рождался Ресдайн, прекрасный, но ныне потерянный золотой Ресдайн, давно сменившийся Морровиндом. В этих широких и плодоносных равнинах, омытых прозрачным солнечным светом, дети пророка Велота впервые за много лет странствий наконец оказались дома. Земли южного Ресдайна были мало похожи на Саммерсет, и растения, вывезенные кимерами с островов, скверно прижились на местной почве. Но разве могли их остановить подобные мелочи? — Когда пророк Велот привёл наш народ в Ресдайн, то в дешаанских долинах кимеры тотчас узнали свой новый дом, — говорит Кериан, рассеянно перебирая её смоляные волосы. — Здесь они посадили семена деревьев, привезённых с островов Саммерсет. Но ты же знаешь, что было дальше? Семена не взошли.

Где же ты, белое кружево яблонь из Алинора? Где нежно-розовый цвет ауридонских вишен? Мы обокрали себя, мы воистину скверные воры! Мы не находим, но мы — по-прежнему ищем.

«Он мог бы стать менестрелем, — думает Релевея, слушая его пение. — Мы бы вдвоём путешествовали по Дешаану — лёгкие, точно ветер, и так же не знающие забот!» Она понимает: Кериан никогда не выберет этот путь. — На востоке, в Селфоре, находится храм святого Велота, — продолжает он свой рассказ. — В сердце его — дерево, посаженное самим пророком. Единственное дерево, что, вопреки всему, взошло. Но правда, голая, безобразная правда таится в том, что ни одно из плодовых дерев не в силах было бы пережить неисчислимые тысячи лет, прошедшие с тех времён. Однако истина… истина, расцветая в боготворящей тиши, твердит нам иное: нынче в храме Селфоры мы видим его, то самое благословенное древо. Ты чувствуешь разницу? — мягко интересуется он, касаясь губами её запястья. — Согласно Кодексам Мефалы, поэтическая пред-истина всегда укрощает кровоточащую правду. Даже самое настоящее имя становится ложью, подставив горло метафизическому долженствованию. Вот почему у Мефалы чёрные руки… Релевея по-прежнему не понимает — но, вопреки всему, чувствует. Данмеры в Дешаане упорные, стойкие, гордые — сильные и сильно отличающиеся от своих далёких родичей-островитян. Не морем просолена их благословенная кровь, но рисом, тем самым белым ресдайнским рисом, который они приручили и подчинили себе так же, как и всю эту землю. Данмеры Дешаана знают: истинное чёрное золото Морровинда — это мягкая, жирная плодородная дешаанская почва, а вовсе не эбонит. Земля, удобряемая их потом, слезами и кровью — вот истинное богатство страны! Родителей Релевеи и Ллероса обокрали. Они были земледельцами и детьми земледельцев и, обзаведясь своими детьми, готовили их к той же доле. Семейная ферма была для супругов Саран смыслом жизни: земля, удобрённая потом, слезами и кровью бесчисленной вереницы их предков, ценилась ими дороже всего на свете. Даже когда дела с каждым годом шли всё хуже и хуже, родители не сдавались и продолжали выискивать всё новые способы подзаработать и сэкономить. Впрочем, ферму Саран не спасли даже эти отчаянные попытки, и чёрное золото, что должно было в свой черёд частью пойти на приданое Релевеи и частью — в наследство Ллеросу, оказалось в карманах предприимчивого дельца из дома Хлаалу. В этом не было ничего удивительного: свободных фермеров в Дешаане оставалось всё меньше, зато владения крупных землевладельцев ширились с каждым годом. Говорили, что в индорильском Дешаане дела обстоят получше, но папаша и мамаша Саран не попытали счастья на востоке. Сломленные утратой, они сдались и, присоединившись к сонму таких же отчаявшихся и нищих меров, осели в трущобах Нарсиса. — Рабство разрушает нашу страну изнутри, — неожиданно отзывается индорилец, когда Релевея приоткрывает ему свою историю. Конечно, она рассказывает её не с начала, не до конца и не без сделанных тонкой кисточкой правок; к примеру, Нарсис в её речах становится Альмалексией.* Но лучшая ложь — это та, что густо замешана на правде, а Релевея Саран — превосходная лгунья. — Почему вы заводите об этом речь, сэра? — спрашивает она, недоумённо хлопая ресницами. Сэра Индорил Кериан Индри отвечает Релевее словами, которые на первый взгляд не слишком-то связаны с её вопросом. — Рабовладение в земледелии — это ходьба по канату. Рабов обычно содержат так, чтобы они едва выживали; чтобы могли трудиться в полную силу, но даже не помышляли о чём-то ином. Поэтому рабский труд дёшев — дешевле, чем труд вольного земледельца. Вы умная женщина, сэра Ллетри, вы… Но Релевея перебивает своего собеседника, перебивает и лёгким прикосновением к его руке — к длинной и узкой ладони с мозолями мечника и маленьким пятнышком от чернил возле большого пальца, — и проникновенным взглядом, и мнимо взволнованными словами: — Прошу, называйте меня просто Раллой! Релевея тогда впервые познала настолько жгучий, слепящий стыд. Не потому даже, что их семья разорилась и опустилась… Нет, девушке было стыдно за то, что она чувствовала тогда — за своё облегчение, за нежданное, но острое счастье. Релевея никогда не желала себе фермерской доли, и семейное горе принесло ей желанное освобождение. И пусть даже юной сэре Саран было вначале мучительно стыдно за эту радость, но вскоре стыд за себя подменился стыдом за отца и мать. Сломленные утратой, они сдались, но их дети, упорные, стойкие, гордые дети — сильные и сильно отличающиеся от своих несчастных родителей — не забыли, что Дешаан принадлежит им. Релевея и Ллерос не пожелали прозябать среди неудачников, доживающих свои дни в безысходной тоске. Да, они ничего не умели и не имели: способность выращивать лучший в округе рис немногого стоит, когда выращивать его больше негде. Но брат и сестра Саран были готовы жить по единственному праву, что всё ещё действовало в Дешаане — по праву силы. А они были сильны, сильны и телесной мощью потомственных земледельцев, и острым, живым умом наследных первопроходцев, и чувственно-кипучей, живой красотой обласканных дешаанской природой меров. Релевея знает, как она хороша, но никакое знание не мешает порой желать чего-то совершенно иного: скажем, хрупкости вместо тяжёлой и томной плавности и серебра волос вместо своей вороной дешаанской масти. — Но я люблю твои волосы, — не соглашается Кериан. — Я мог бы составить трактат о бесконечной прелести чёрных, истинно дешаанских волос! — с серьёзностью заявляет он. Но его глаза — смеются, и тёмным тягучим мёдом льются на Релевею его слова: —

Чёрные, словно нежнейший соболий мех, Чёрные, словно струи густого дыма Или как руки Мефалы — чёрные, словно грех, Чёрные чернотой, что непостижима.

Релевея молча садится к нему на колени. Мельком она касается маленьких золотых колечек в его ушах — два в левом, одно в правом — и самовольно распускает ему волосы. Есть что-то до странности завораживающее в этом зрелище: словно бы жидкое пламя струится у Релевеи меж пальцев, не обжигая, но пробуждая в душе яростное желание. — А я бы пела хвалу совершенно иному цвету, — шепчет она Кериану на ухо и, зарываясь пальцами в эти густые и невозможно-рыжие волосы, впивается ему в губы. Она давно уже потеряла то место, где начинается истина и кончается правда. Ллеросу и Релевее всё было по плечу. Они путешествовали по стране, без колебаний обращая своё превосходство в звонкое золото, обманывая обманщиков и надувая надувателей. Дерзкие, но осторожные, они постепенно обрастали соратниками и в итоге даже стали частью настоящей команды — «Вольной компании серджо Дешаана», как шутливо прозывали её товарищи. Брат и сестра Саран были далеко не единственными, кого Морровинд без зазрения совести прожевал и выплюнул, и все они не стеснялись платить ему той же монетой. Пусть даже в Компании часто твердили, что между ними нет слуг и господ, но на деле кому-то всегда приходится верховодить, а кому-то — подчиняться чужим решениям. У каждого из соратников Релевеи была своя роль, подобранная согласно его склонностям и талантам, но главным негласно считался один-единственный мер — Тален Вандрани. Болтали, что когда-то он занимал прибыльный пост в доме Дрес, но интрижка с сестрой тогдашнего их грандмастера поставила крест на многообещающей карьере сэры Вандрани. Релевея не знала, была ли в этой пробасенке хотя бы крупица правды, но хитрый, как Князь интриг, Тален и правда прекрасно знал, как всё устроено у богатых и знатных. С недавних пор их Компания принялась чистить поместья. Релевее не слишком нравилось это занятие, но сумасшедшая прибыль от первых двух ограблений заставила её надолго забыть о своём недовольстве. Третье предприятие обещало быть самым доходным, ведь Компания собиралась щипать ни много ни мало, как одного из советников дома Индорил! Релевея немного скучала по тем временам, когда они с братом работали только вдвоём. Тогда всё было проще, быстрее и веселее: скажем, у Релевеи якобы охромел гуар, и проезжающий мимо надутый индорильский вельможа не может не щегольнуть своим благородством! Да, их племя всегда готово покичиться своей добродетелью, особенно когда все эти красивые жесты ничегошеньки им не стоят... Что ж, Релевея, рождённая под знаком Любовника, в ответ награждала своих благодетелей парализующим поцелуем и с помощью братца избавляла их от лишних богатств. А если эти напыщенные болваны стыдились обращаться к страже, то Ллеросу и Релевее подобное было только на руку. «Удача любит смелых!» — убеждал Релевею брат, и она неохотно, но соглашалась. Новое дело и правда казалось несложным и прибыльным, а привкус опасности будоражил ей кровь. Кончиками пальцев Релевея касается раненой ноги и со стоном одёргивает руку. Возвращаясь со встречи с Таленом, она умудрилась на ровном месте запнуться, упасть и скатиться в канаву. Мягкая, жирная, чёрная дешаанская грязь облепила ей юбку и брызгами разлетелась повсюду, даже по волосам, и Релевее больно, обидно и гадко. — Остолопы, родившиеся не с той стороны гуара! — в сердцах восклицает она, закусывая губу, чтобы не расплакаться. — Не могут даже дороги свои привести в порядок! Ярость всегда помогала ей управляться с бессилием и тоской, но в эти минуты от ярости было немного толку. — А вы, сэра, злы на язык, — неожиданно раздаётся откуда-то сверху — спокойно, тягуче, слегка лениво. Девушка вздрагивает: она не слышала чужих шагов, да и этот густой низкий голос не кажется ей знакомым. Впрочем, раз мимо мужчина всё-таки не прошёл, от него, верно, будет толк. А если он захочет воспользоваться её слабостью, то парализующий поцелуй и верный кинжал не оставят негодяю шансов. — У каждого свои недостатки, сэра, — отзывается Релевея, не удостоив незнакомца ни поворотом головы, ни даже скользящим взглядом. — Вам вот, как я погляжу, очень весело наблюдать за чужим несчастьем! — Ваши слова суровы и несправедливы, сэра, но я с удовольствием докажу вам обратное. Девушка не успевает дать остроумный ответ. Она открывает рот, но крепкие ноги в запылённых кожаных сапогах неожиданно вырастают у Релевеи перед глазами, а сильные руки подхватывают её, подхватывают так быстро, что кружится голова! И вот она уже нетвёрдо, не опираясь на раненую ногу, стоит на дороге, а незнакомец бережно поддерживает её за плечи. Невольно Релевею бросает в жар. Всё её естество отзывается на чужую силу, что дремлет в уже неподвижном теле, и на чужое дыхание, что щекочет её аккуратное маленькое ушко, и на чужое тепло, что заливает ей краской смущения лоб и щёки. Релевее не раз доводилось разыгрывать весь этот ворох смятенных, смешанных чувств, но нынче им по-настоящему удалось застать плутовку врасплох. — А вы мастак по красивым и пышным жестам, мутсэра, — сдавленно произносит она, цепкими пальцами ухватившись мужчине за плечо. Релевея быстро собирается с мыслями и, чуть отстранившись, но не ослабив хватки, впервые смотрит в лицо своему «спасителю». Ей приходится задирать голову, что до странности непривычно: члены семейства Саран всегда отличались немаленьким ростом… Из-под густых смоляных ресниц, никогда не нуждавшихся в лишней краске, Релевея глядит на него и тотчас, быстрее, чем молния, узнаёт, пусть даже видит этого мера впервые в жизни. Удача и невезение в равной степени перемешались в этой непрошенной встрече. Поместье советника Индри находилось на самом западе индорильского Дешаана, примерно на одинаковом расстоянии от Нарсиса, Альмалексии и Отрениса. Но, несмотря на такое удачное соседство, он редко покидал свои земли и вёл уединённую, тихую жизнь в глуши. А между тем, близился день, когда индорильский Совет должен был в полном составе собраться в Альмалексии. И вот когда серджо Индри выпорхнет из своего гнёздышка и прихватит с собой немалую часть охраны и домочадцев, Компания будет готова наведаться к нему в гости. Конечно, подобное дело не терпело спешки и суеты. В полном составе товарищи Релевеи стягивались к поместью, проникая в каждый угол и каждую щель: кто — батраком, кто — слугой, а остальные поодиночке переселялись в маленький безымянный посёлок, что когда-то вырос на землях советника сам собой, точно сорная трава. Вместе и по отдельности члены Компании вынюхивали, выискивали и выспрашивали, постепенно выплетая свой безотказный план действий. Деньги от прошлого дела ещё много месяцев позволили бы Релевее с братом прожить без нового заработка, но для отвода глаз им было не обойтись без какого-нибудь занятия. Ллерос устроился разнорабочим к кожевнику и, как казалось порой сестре, успел до самых костей пропитаться запахом мокрых шкур и едким дубильным раствором. А Релевея пекла на продажу вкуснейшие пирожки-ттоки из клейкого риса и сама же разносила их своим немногочисленным заказчикам. Прекрасный предлог, чтобы нигде её появление не вызывало особых вопросов — и прекрасное прикрытие для связного-посредника! Хитрец Вандрани сумел наняться в поместье слугой и щедро делился с товарищами самыми разными сведениями. Советника он, например, называл не иначе как «старым хреном». Для Компании, в которой никто не разменял ещё и восьмой десяток, мер, воевавший против Тайбера Септима, и правда казался чем-то невероятно древним. Конечно, ходили слухи, что среди лордов-волшебников Телванни есть и те, кто чёрным, противоестественным чародейством цепляются за жизнь уж не первую тысячу лет, но где эти маги? А Индри, зудящий, что не видал такого позора с самого Договора о перемирии, — вот он! В посёлке говорили, что у советника было четверо сыновей, и одну половину он пережил, а другой отсоветовал жить поблизости от поместья. А может, те попросту не желали ютиться под одной крышей со строгим, придирчивым стариком и предпочитали ждать его смерти на расстоянии? Так или иначе, но из всей своей многочисленной родни индорилец держал под рукой только воспитанника — молодого парня, которого он гонял, как скакового гуара. Кем именно тот приходился советнику, товарищи Релевеи так и не выяснили. Но этот загадочный дальний родич, которого старый хрен величал не иначе как внуком, в планах Компании занимал видное место. В начале Второго зерна, когда долг перед домом Индорил призовёт советника в Альмалексию, порядком опустевшее поместье останется на его внуке, «зелёном, точно весенняя травка, юнце», как отрекомендовал его Тален. И вот тогда-то Компания нанесёт свой удар — и, не дожидаясь расплаты, бесследно и споро исчезнет из этих земель. Красавице Релевее предстояло важное дело: выловить и окрутить внучка, а после выведать у него всё, что можно, и накануне дела украсть ключи от сокровищницы. Ллерос поначалу чуть было не подрался с Таленом и остальными. Он никогда особо не возражал, что ради дела сестра строит глазки, расточает улыбки и дарит ядовитые поцелуи, но подкладывать её под очередную жертву считал низостью и дикостью. «На радикальные меры мы не пойдём, друзья, — уверял Вандрани Релевею и её брата. — Поверьте, этому хватит и парочки целомудренных поцелуев». И когда возражений ни у кого не осталось, Компания принялась обмозговывать, как бы удачней всего расставить силки на ничего не подозревающего индорильца — и, как потом оказалось, совершенно напрасно. По первому взгляду он кажется старше: низкий голос, высокий рост и немного вычурные манеры сбивают с толку. Но Релевея знает, что индорилец младше её на добрый десяток лет, да и лицо, совсем ещё юное, мальчишеское лицо изобличает его настоящий возраст. Девушке нет ещё и тридцати, но рядом с ним она ощущает себя старой развратницей. Впрочем, то, что Компания натравила её на мальчика, не позволяет особо переживать о том, что мальчик ещё и некрасивый. Его лицо словно выточено из камня, и скульптор, мастер резца и зубила, явно переусердствовал. Острый нос, острые скулы, острая кромка улыбки, и рот — тонкогубый, похожий на борозду от плуга. Всё здесь резкое, узкое, длинное, и всё — слишком. «Морда, как у скального наездника», — говорил про таких отец, но Релевея сейчас охотнее вспоминает мать. «Может статься, — твердила та, — что боги дадут тебе мужа… хм… чьи достоинства будут по большей части внутренними, а не внешними. Но не унывай, милая, ты привыкнешь. А поначалу поможет вот что: в каждом мере найдётся хоть что-то красивое! Присмотрись и приучи себя прежде всего обращать внимание только на эти черты. А если будет совсем тяжело, то гляди на глаза. На своём веку совсем безобразных глаз я, пожалуй, и не встречала!» Но у индорильца они и правда очень красивые — по-настоящему, без оговорок. Хищный изгиб бровей, пушистые густые ресницы — и тёмно-багряные, большие и выразительные глаза, горящие звёздами на холодном, малоподвижном лице. Релевея видит эти глаза даже во сне. Они встретились совершенно случайно, и Релевея не знала, что с этим делать. Девицу в беде она могла бы сыграть превосходно, да так, что ни единый мужчина не устоит. Безотказный вариант, которым до смешного просто цеплять индорильцев: их племя всегда готово покичиться своей добродетелью, особенно когда все эти красивые жесты ничегошеньки им не стоят!.. Но ей не пришлось играть. Релевея действительно попала тогда в беду, однако сама она никак не могла поравняться с тем возвышенным, романтичным образом, который привыкла изображать для дела. Но, как ни странно, а голой правды для индорильца оказалось вполне достаточно, и, добравшись до дома, красавица с лёгкостью вытянула у своего «спасителя» обещание новой встречи. Он представился ей как «Индорил Кериан», и Релевея не знала, почему он обходится полуправдой и не называет своего родового имени. Но догадаться несложно — верно, мальчишка не хотел рассказывать о кровной связи с советником. Релевея не видела нужды раскрывать свою осведомлённость и решила ему подыграть. Данмер, лишённый родового имени, обычно не слишком обласкан судьбой: это или сирота-подкидыш, не знающий родителей, или ублюдок, рождённый вне признанного Землёй и Законом союза, или вымесок-полукровка с данмерской матерью и н’вахом-отцом, или отторгнутый своей же семьёй бедолага. Поэтому Релевея, изобразив не слишком-то свойственную ей чуткость, не задавала опасных вопросов. И они встречались, снова и снова, и первые их немного неловкие разговоры переросли постепенно во что-то совершенно иное — и вместо опасных вопросов её уже караулил ворох опасных ответов. Релевея тонет. Ей никогда не приходилось поддерживать игру так долго, и, может быть, в этом дело? Но день за днём Релевея соскальзывает в бездну. Поначалу она убеждает себя, что просто привыкла, запуталась в собственном притворстве… Но это неправда. Релевея Саран — превосходная лгунья, но лгать самой себе она не намерена. Против воли, но она очарована: тем, как Кериан смотрит на неё своими великолепными миндалевидными глазами, и как говорит с ней — на равных, с вниманием, но безо всякого снисхождения, — и им самим, индорильским мальчишкой с голосом менестреля и выучкой воина. Порою она размышляет лениво: каким станет Кериан Индри, когда остатки юношеской угловатости стекут с него, словно вода, а тело войдёт в полную силу? Но стоит им оказаться вдвоём, как в голове Релевеи не остаётся места для этих мыслей. Она любуется и, словно какой-нибудь собиратель редкостей, бережно сохраняет в себе каждую мелочь: как он всегда садится от неё только справа, и улыбается уголком тонкогубого рта, и, удивляясь, картинно выгибает левую бровь… а когда смущается, то пурпурный румянец, пятнами расцветая на лбу и щеках, заливает собой всё его лицо, и шею, и кончики чуть оттопыренных ушей. Релевея пытается объяснить хотя бы самой себе, почему этот мер лишает её покоя, и не находит другого слова, кроме… «породистый»? Это немного неправильно — словно бы он не более чем гуар на рынке скота, — но язык Релевеи отлит из свинца, и другие слова умирают, ещё не родившись. А Кериан… У него жемчужно-серая кожа, что словно бы светится изнутри, и скулы, которыми можно резать стекло. В этом мире он кажется чуждым гостем откуда-то из Обливиона, и Релевея без устали пьёт его взглядом: изящные, но сильные руки, широкие плечи и узкие бёдра, и весь он — сильный, и ловкий, и лёгкий, словно порыв южного ветра, а волосы — вьются кольцами, волосы — то, о чём с придыханием говорят — «альмалексийская рыжина»… Он весь — как редкая драгоценность, о которой фермерской дочке Релевее Саран не стоит даже мечтать. Он восхитителен, до одури, до дрожащих пальцев, и Релевея хочет его — так, как ничего и никогда не хотела. Наверное, её чувства можно даже назвать влюблённостью, влюблённостью отчаянной и неуместной. Чем «Ралла Ллетри» вообще могла быть для этого мера, кроме как очередной игрушкой, недолговечной и краткоживущей? Чем «Индорил Кериан» мог быть для Релевеи Саран, кроме как средством для достижения своих целей? Но друг для друга они неожиданно — ожидаемо? — стали любовниками. Очередная встреча, что на радость любезному братцу обещала быть столь же обыденно-целомудренной, как и всегда, закончилась бунтом. Релевея не в первый и не в последний раз пила индорильца взглядом — всего, целиком, от мысков сапог и до рыжих волос, стянутых в тугой хвост. Она привычно перебирала глазами россыпь колечек-серёжек в его ушах — три в левом, одно в правом — но заприметила вдруг, что одной не хватает. — Когда ты успел потерять серёжку? — не думая спросила она. — Я продал её, — откликнулся Кериан, глядя куда-то поверх её головы. — Мне нужны были деньги. Даже не пытаясь сдержаться, Релевея отчётливо, громко фыркнула. Чуть погодя она поняла, что, кажется, выдала себя с головой, но притворяться сделалось слишком поздно. — Как давно ты знаешь, кто я такой? — С самого начала, — не соврала Релевея: здесь и сейчас она не увидела пользы во лжи. — И всё же ты не слыхала о том, что я нищий? — У каждого свои недостатки, — рассеянно отозвалась она, и, кажется, этот ответ одинаково удивил их обоих. — Ты не кажешься расстроенной, — тихо, на грани шёпота прозвучали слова индорильца. И снова сэра Саран не соврала ему ни единым словом, когда ответила: — Мне не нужны от тебя никакие деньги, Кериан Индри. Но я не стану лукавить: мне бы хотелось узнать правду. Девушка умолкла; молчал, одревенев лицом, и её собеседник. — Ты не обязан мне ничего рассказывать, — вздохнула, нахмурившись, Релевея. — Кериан… — Мой род — младшая ветвь младшей ветви, — заговорил он тогда, слегка растягивая слова, — а я — младший сын младшего сына. Мой отец после смерти не смог оставить мне ни септима, и я сам скорее умру, чем попрошу хотя бы септим у родни моей матери. От его равнодушного, безучастного тона Релевее сделалось не по себе. — А серджо советник? — спросила она, чтобы хоть как-то прогнать подступившую к горлу неловкость. — Серджо советник чтит аскетические идеалы раннего Храма, — и Кериан усмехнулся понятной ему одному шутке. Впрочем, прочитав на лице у подруги недоумение, он продолжил, едва заметно нахмурившись. — Ты же не знаешь, как он занял место в совете Дома? Если бы после Договора о перемирии… если бы столь многие знатные меры из Индорил не предпочли бы сбежать от бесчестья в смерть, бросив Закон и Землю на произвол судьбы, мой прадед никогда бы не получил кресло советника. Но меня от подобных почестей отделяют одиннадцать меров со стороны отца и девять — со стороны матери, а другой позорной войны нынче вроде бы не намечается, — он вздохнул, и густые ресницы вздрогнули, а у рта легла жёсткая складка. — Серджо привязан ко мне, своему маленькому педагогическому проекту, но его ближайшие наследники особой любви ко мне не питают… Ревнуют, пожалуй? Завидуют? Так или иначе, но он не станет ослаблять будущего советника Индри, раздавая родовые богатства — или без нужды развращать мою душу презренным златом. Пока он жив, я пользуюсь его милостью, но и только. — А что потом? — сорвалось вдруг у Релевеи с губ. Она боялась его ответа и где-то в полузаброшенном уголке души всё же надеялась… На что? Что он предложит ей сбежать? Поклянётся в вечной любви? Позовёт замуж? Глупо, как же всё это ошеломляюще глупо! — Не знаю, — честно отвечает Кериан, пожимая плечами. — Начну путешествовать? Стану Вечным стражем? Попытаюсь договориться с двоюродным дедом? Время для этих решений ещё не пришло. "Считайте только счастливые часы", — говорит Векк и Векк, обладающий всеми благами этого и других миров. Для смертных их слишком мало, — перешёл он на вкрадчивый полушёпот, — и наши мечи не следует загодя зарывать в землю, обращая слова в бессильный шелест змеиной кожи. Ибо под мечом я подразумеваю благоразумие. Ибо под словом я подразумеваю смерть... А потом он поцеловал её — не в первый и не в последний раз, но здесь и сейчас Релевея решила прислушаться к поучениям лорда Вивека и не останавливаться на полпути. Минут через десять, припомнив начало беседы, она отстранилась и не сумев сдержать любопытства, спросила: — На что ты потратил те деньги? Густой румянец окрасил Кериана в пурпур от самых корней волос до длинной изящной шеи. Он явно смутился — так, как и не подумал смущаться, когда языком обводил Релевее ключицы или ласкал проворными пальцами ей соски! — и мучительно долго удерживал на языке ответ. — Я купил зелье, — выдавил он наконец, — чтобы… чтобы ты не понесла. Мне достать его? — Да. Релевея привыкла всегда получать желаемое. Позже он неожиданно скажет ей, уже почти провалившейся в сон: — А это даже лучше, чем я представлял… Релевея не сразу понимает, что же её любовник имеет в виду. — А ты никогда..? — Тебя это удивляет? — переспрашивает он до странности довольным голосом. — Ну, ты определённо знаешь, что нужно делать, — лениво оправдывается Релевея. — Я много читаю. — Я знаю. Но это-то тут при чём? — Не стоит недооценивать пользу наших религиозных текстов, Ралла! — с серьёзностью заявляет Кериан. Релевея приподнимается на локтях, видит его смеющиеся глаза и тотчас забывает, что он назвал её неправильным именем. — Согласно Кодексам Мефалы, нет разницы между убийством и сексом, — шепчет он в её заострённое ухо. — Даже самое чистое чувство несёт в себе семя погибели. Вот почему у Мефалы чёрные руки!.. Вот почему в этих книгах есть и картинки, и очень детальные схемы. Релевея со смехом притягивает его к себе и думает, что совсем расхотела спать. "Считайте только счастливые часы", — говорит Векк и Векк, обладающий всеми благами этого и других миров, и Релевея решает: это действительно мудро. Здесь и сейчас она счастлива, а остальное — совсем не важно. Ллерос узнал обо всём почти сразу: за свои двадцать восемь лет она так и не научилась надолго утаивать что-то от брата. Он злился, ворчал и однажды закатил Релевее сцену прямо перед очередным свиданием, едва-едва разминувшись с Керианом. Конечно, Ллерос прекрасно знал, что сестра — давно уже не девица, и не хотел попрекнуть её поруганной честью. Но он боялся, что сам подтолкнул её торговать своим телом, и Релевее была приятна такая забота. Она уверила брата, что сделала всё по доброй воле, и убедила соратников, что эта интрижка не помешает делу. Близилось восьмое Второго зерна четыреста второго года — день предприятия, день, после которого Релевея Саран уже никогда не сможет стать прежней. Последняя встреча с Керианом не была похожа на предыдущие. Ночью Компания собиралась на дело, а вечером Релевее предстояло «разобраться с мутсэрой Индри». Её любовника впереди поджидало мало весёлого: предательский поцелуй, паралич, украденные ключи... Думать об этом было больно, но ярость привычно помогала ей управляться с бессилием и тоской. Что ж, испытания укрепляют наш дух, разве не так? Кериан это переживёт, и он не из тех, кто мог бы броситься на меч, трусливо сбегая в смерть от ответственности и долга. Сбежать от глупой влюблённой Раллы в Вечные стражи — это ведь совершенно другое дело! В глубине души Релевея презирает себя за счастье, что невольно вселил в неё знакомый силуэт в дверном проёме. Она не должна ему радоваться — она не имеет права! — но над своими чувствами у Релевеи нынче не много власти. — Ты что же, не спал совсем? — первым делом спросила она. Мысленно Релевея тут же выругала себя и за вредную для дела заботу о нём, и за грубоватый вопрос, вопрос из тех, которыми не настроишь на романтический лад, а скорее загубишь всё на корню. Но под глазами у Кериана залегли густые свинцово-сизые тени, и весь он был — словно тень, до странности грустный и бесцветно-тихий. Он молчал. Его острые скулы разрезали на части неровный и скудный свет, и Релевею не в первый раз заворожили его удивительные черты, которым неверная память была не в силах воздать по заслугам... — Я просто устал, — ответил он наконец, едва шевеля губами. —

Красавица, чей рот подобен комунике, Как на огне змея, виясь, являла в лике Страсть, лившую слова, чей мускус чаровал…*

Кериан вдруг запнулся, мотнул головой и, схватив Релевею за руку, с жаром воскликнул: — Посиди со мной, Ралла, мне очень нужно кое-что с тобой обсудить! Релевея не стала спорить. — Я всегда буду благодарен своему деду, — неожиданно признавался Кериан. — Когда-то я верил, что он спас меня — от пустоты и бессмысленности жизни, от чуждости и одиночества, переплетённых в единое, неразрывное целое… Но я повзрослел, — продолжал он, не сводя с Релевеи лихорадочно горящих глаз. — Я повзрослел и, кажется, многое понял. Никто не может спасти тебя, никто не может сделать за тебя правильный выбор. Каждый спасается сам, но в наших силах — помочь, и поддержать, и пройти этот путь бок о бок… Ты же знаешь, что я всегда буду рад помочь тебе? — Я знаю, — улыбнулась ему Релевея, чувствуя странную пустоту в душе. — Хочешь немного вина? Но Кериан отрицательно покачал головой. — Подожди, Ралла, — сказал он, взяв её за руку. — Согласно Кодексам Мефалы, смерть и любовь существуют неслитно, но нераздельно. Даже самая эгоистичная страсть заключает в себе обещание жертвенности. Вот почему у Мефалы чёрные руки. Приведи обе свои в каждый аргумент! Релевея, отчего-то до дрожи напуганная привычными строками из религиозных текстов, так и не сумела спросить, что он имел в виду. Всё произошло слишком быстро: Кериан мягко коснулся губами её запястья — и Релевея Саран впервые в жизни ощутила на себе действие колдовского паралича. В голове у неё воцарилась звенящая пустота Обливиона. — Вы сделали из меня дурака, сэра, — услыхала она негромкое, горькое эхо слов. — И как же ловко! Я не верил своему счастью — и правильно, как оказалось. Услышав отголоски той ссоры с вашим якобы братом, я понял всё, что было необходимо, и действовал соответственно. Ваших подельников сейчас арестовывают. Я сказал, что вы захотите сотрудничать со стражей, сэра. Вам решать, станут ли эти слова ложью. Её любовник хлестнул Релевею взглядом, и больше всего её тогда испугали вовсе не призраки индорильской стражи, а эти чужие глаза — словно осколки цветного стекла, пустые и мёртвые… — Я мог бы принять тебя, я мог бы уговорить тебя, — зашептал Кериан, ухватив её за неподвижную руку, — но я не настолько великодушен. Позже, я хочу сказать, намного, намного позже моё решение будут рассматривать как акт высочайшей любви…* Прости меня, если сможешь. Но и она — не настолько великодушна. — Земля в Дешаане мягкая, жирная, чёрная — щедрая и щедро сдобренная вулканическим пеплом. Чем отзывается сердце при звуках этого имени? Светом, жизнью, защитой, любовью и домом, домом в целой россыпи равновелико прекрасных значений. — Но среди них должно же быть главное, разве нет? — Я думаю, тут не может быть правильного ответа, — вздыхает Кериан. — Подобные истины слишком часто зависят от точки зрения. О чём ты сама думаешь, когда слышишь это короткое слово? Что первым встаёт перед твоим мысленным взором? На мгновение Релевея прикрывает глаза. — Брат, — отвечает она неспешно, — семья, родичи. Покой. Счастье, пожалуй... А у тебя? — А у меня — золото и лазурь. — Что? Она его совершенно не понимает — не в первый и далеко не в последний раз. С задумчивой полуулыбкой на тонких бледных губах Кериан отвечает: — Долг. Закон и Земля. Честь, ставшая неподъёмной ношей, — чуть вздрагивают его рыжеватые крылья-ресницы, и Релевея вздрагивает в ответ. — Красота в вырождении, красота в поражении. Простое упрямство... Мой Дом — золото и лазурь. — В поражении нет красоты, — говорит, чтобы хоть что-то сказать, Релевея. — Оно безобразно. — Ты просто не знаешь, куда смотреть, — не соглашается Кериан. — Не знаешь, как смотреть… Красота принимает разные формы — как и любовь. И с этим Релевея не в силах спорить.