Плачь от стыда

Я спал недолго. Мне в десять часов утра пришло сообщение от неизвестного номера. В нем был адрес и приписка: "скажешь, что от меня, тебя пропустят" Несложно было догадаться, от кого было это сообщение. А адрес был ничем иным, как адресом Shine Company. Они были одновременно и фотостудией, и модельным агентством, и парфюмерией, и являлись настоящим действительно высокооплачиваемым брендом. Они же сотрудничали с уже всему миру известными Dolce & Gabbana, CHANEL, VERSACE и прочими. Даже такой обыватель, как я, это знал. Поэтому, после того, как я посмотрел маршрут от дома до указанного адреса, мои ладони вспотели, а сердце забилось чаще. Неужели этот Хёнвон работал именно там? Мне, чтобы туда попасть даже в качестве уборщика или разносчика кофе, нужно горбатиться всю свою жизнь, не покладая рук. И, возможно, годам где-то к пятидесяти, я получу возможность пройти собеседование о приеме на работу. Я набираю номер Чжухона, который долгое время не берет трубку, что, в принципе, не очень-то и удивительно. - Ну? - голос севший и пьяный. Он лег спать не так давно после безумной попойки. Наверное, они вчера ведрами заливали спирт в глотки друг друга. - Чжухон, извини, что разбудил, - я откашливаюсь, а он недовольно кряхтит. - Как давно ты знаком с Хёнвоном? - он матерится невнятно и кое-как говорит: - Да неделю-две. А че он? - А как вы познакомились? - Спроси че попроще, правда. - Чжухон, пожалуйста, - он вздыхает. - Да на улице. Пьянющие в дрова просто были. Я такой ему "эй", подраться хотел, а проснулись друзьями у чьего-то забора, нас визг хозяйки разбудил, - я говорю "спасибо" и отключаюсь. Еще какое-то время прихожу в себя, после встаю - и уже привожу себя в порядок. Голова трещит, я вымываю волосы кондиционером, причесываюсь, надеваю костюм, смотрюсь в зеркало перед выходом. Это не из-за Хёнвона, это из-за тех людей, которые работают в Shine. Так всегда бывает - ты ужасно нервничаешь перед теми людьми, которые зарабатывают больше тебя. Я обычный главный секретарь обычного офисишки. Я обычный Шин Хосок. Как назло, я не попадаю ни в одну пробку, как назло, всюду и везде мне горит зеленый, на переходе ни одного пешехода. Будто в городе есть только один я. На входе у меня не спрашивают, кто я, к кому я и куда мне нужно, со мной здоровается худощавая приятная девушка и со словами "Сюда, пожалуйста", провожает меня к лифту, оттуда на минус второй этаж. Мне никогда не приходилось бывать в таких огромных помещениях, напоминающих замки в стиле модерна. Слишком много светлых тонов, которые безупречно плавно, будто морской волной, перетекали в более темные, разбавляя однообразие. Невероятное количество света. Ощущение прозрачности - все везде открыто, нет ничего, что было бы скрыто от глаз человека, все нараспашку, видны все процессы работы. Все доброжелательны, строги лишь их деловые костюмы, улыбчивы и ходят по-особенному даже простые уборщики. У меня быстро билось сердце из-за неловкости. Когда человек среднего достатка и социального положения попадает в подобные места, где одна люстра стоит его месячной зарплаты вкупе с премией, он чувствует себя будто не на своей земле и не на своей планете. Я этот самый человек. Чувствовать себя помятой бижутерией, случайно попавшей на прилавок со сверкающим золотом - не то, что вызывает гордость. Дверь блестящего лифта открывается, и я попадаю на эту кухню, на которой сотворяются настоящие шедевры. Перед моими глазами, как горячее брызжущее масло, в разные стороны разбегаются костюмеры, гримеры, осветители и модели. Как готовые к продаже сладкие клубничные чизкейки, замирают на съемочной площадке модели, задержав дыхание, готовые к тому, что скоро их лицами украсятся обложки модных журналов. Всюду вспышки, всюду крики, гам, шум и движение. Здесь происходит больше жизни, чем у меня за все мои годы пребывания на земле. Откуда-то раздается медленная песня в исполнении Сэм Браун. Та самая песня, та самая "Stop", которая уже только одним своим названием вызывает у всех одну и ту же ассоциацию. Девушка ловко проходит мимо этого потока людей, идущих навстречу. - Подождите немного, господин, - говорит она и кланяется. А я под слова "Oh you'd better stop before you tear me all apart" как в каком-то фильме обращаю внимание на ту самую модель, которая сюда и привела. Ему никто не дает замечаний, вокруг него только лампы, освещающие его тощее прекрасное молочное тело, только фотограф, делающий снимки со всех ракурсов. Парень с зачесанными назад волосами делает фотографии непрерывно, кажется, даже забывает дышать. - Малыш, больше, чуть больше чувства, - говорит тощий сутулый мужчина, что стоит в самом центре, скрестив руки. Поза свободная, поза хозяина. Я отрываю свой взгляд от мужчины, переводя его на Хенвона. Он прикрывает глаза и делает что-то с лицом. Что-то, из-за чего у меня внутри что-то покалывает, сердце пропускает лишний удар, слюновыделение усиливается. Вокруг него декорации ванной комнаты в светлых тонах. Хенвон опирается о бортик ванной, слегка наклонившись и прогнувшись в спине. Его взгляд томный, сексуальный, переполненный холодной страстью и отчасти стальной беззвучной жестокостью. Он холоден, он бледен, худ и... желанен. На его теле нет ничего, кроме черной полоски нижнего белья. И я невольно засматриваюсь. Все идеально ровно, подтянуто, а на бедренной кости слева три небольшие родинки. В его глазах расчетливость и доминантность, уверенность и самодостаточность, в его глазах отражается настоящее желание любого человека. Он меняет позы, он стоит, он сидит, даже в полулежачем состоянии находится. Чуть приоткрывает свои пухлые губы, когда делается последний снимок, и тощий мужчина со скрещенными руками громко говорит: - Отлично. Первая группа свободна, - и все с невероятной скоростью торопятся убраться прочь, наверное, боясь, что мужчина может передумать. - Малыш, ты свободен до вечера. - Да, - кивает Хенвон. На его плечи тут же накидывают белый шелковый халат, и он напоминает мне какую-то высокооплачиваемую порно-звезду, когда его тонкие ноги ступают вниз на три ступеньки и подходят ко мне. За все время съемок он ни разу на меня не взглянул. Я даже подумал, что он просто не увидел меня. Но, кажется, это было не так. Все, только что произошедшее, на меня оказало настолько огромное впечатление, что язык Хенвона, пробежавший по верхней губе, стал для меня ударом в самое сердце. Это все виделось в замедленной съемке, с нужным фильтром и эффектом, нужным светом и самое главное - такой моделью в середине. - Привет, красавчик, - он облокачивается о мое плечо, расслабляясь. - Хочешь кофе? Я киваю. - Ну пойдем, попьем кофе, - он выпрямляется и идет по всей этой кухне как человек, которому нечего здесь бояться. Он идет вальяжно, лениво, и каждый находит должным узнать у него, что ему требуется, не слишком ли он устал или же просто похвалить. Хенвон сдержан в благодарностях, отвечает немного высокомерно и раздраженно, его сразу же понимают и не докучают вопросами. - Смотри, - он обходит меня со спины, укладывает свой подбородок на мое плечо, а руки сцепляет лениво и некрепко на моей талии в замок. - Видишь, там? - я поворачиваю голову в том направлении, куда Хенвон показывает тонким пальцем. - Что там? - Это верхняя одежда. Осень. Коллекция малоизвестного парня, но очень мне нравится. Название тебе ни о чем не скажет, впрочем, как и имя. Я хотел стать моделью для этих тряпок. Парень, на котором надето это темно-синее пальто, - наш новичок, - я понимаю, что это пальто - один в один с тем, в котором вчера был Хенвон, только другого цвета. - Бездарность - тот, кто не заметит его таланта. Впрочем, о чем это я. Еще бы, я брал его под свое покровительство, - он отстраняется, и мы идем дальше. Я оглядываюсь вокруг. Все заняты, нет ни единого человека, который бы был свободен, у всех своя работа, и все кажутся здесь взвинченными и злыми. Мы спускаемся на пару ступеней вниз, идем по коридору, пропуская какие-то двери. Вокруг тишина и освещение приглушенное. Мне жутко неловко. Я ничего не понимаю, и увиденное мной несколько минут назад никак не идет из головы. Я никогда не видел столько откровенной лжи, скопленной в одном месте. Столько лжи-правды, которые друг от друга не отделить. Честно сказать, я иногда мог уличить человека во лжи, но эти же люди были совершенно иным случаем. Все холодные, все далекие, все красивые и манящие к себе. Что-то в них тянуло к себе за нить, привязанную к сердцу. Мы останавливаемся у двери в конце коридора. Хенвон входит, не дожидаясь меня. Моему взгляду предстает завешанная костюмами гримерная комната, где везде валяются косметические средства и ярко горят лампочки. Пока я прикрываю за собой дверь, Хенвон выключает свет, оставив его лишь у одного зеркальца, лампы образовывают вокруг него будто рождественскую гирлянду. Он останавливается в профиль и смотрит внимательно в зеркало, чуть склонив голову. На его лице - темные тени, которые еле разглаживает приглушенный, практически интимный настольный свет. - Подойди ко мне, - говорит он глухо. Я подхожу, но не сразу, я медлю, будто он мог сказать это не мне, будто я действительно сомневаюсь. В этот момент я ужасно слаб духом, во мне будто что-то надломилось. Увиденное мною сейчас и произошедшее со мной вчерашним вечером... результатами этого становилось мое нынешнее состояние. Я еще не понимал ничего, не мог собрать, все было вокруг, но без единого представления полной картины истины. - Я красивый? - спрашивает он, и я смотрю на его отражение в зеркале. Он выше меня практически на голову, тоньше, и пальцы у него изящнее. Его персиковые поблескивающие губы, тон на и без того бледноватом лице, полуприкрытые черные глаза, в которых нет места, чтобы за что-то ухватиться. Только грязнуть и позволить пучине тянуть тебя вниз навсегда. - Да, - сухим, глухим голосом, будто внутрь себя произношу. Он развязывает свой халат, легким движением плеч скидывает его на пол и остается передо мной практически обнаженным, не считая, конечно, товара, который он несколько минут назад рекламировал успешно. - А ты? - я смотрю в зеркало, но не на себя, а на него. Он же смотрит на меня, рассматривает будто каждый недостаток моего лица. - Очень, - отвечает он мне на ухо. Я вижу в отражении, как он прихватывает своими пухлыми губами мочку моего уха, томно прикрывая глаза. - Ты очень красивый, - он встает за мою спину, руки медленно расстегивают мой пиджак, а губы шепчут: - Невероятно красивый, я найду, как извлечь из этого выгоду, - я стою подобно кукле у витрины магазина. Не двигаюсь, а лишь зачарованно наблюдаю за тем, как изящно он расслабляет на мне галстук, расстегивает пуговицы черной рубашки. - Вырядился как на похороны, - он был мне чужим, был далеким, казался миражом и вообще мифическим существом. И прикосновения его были легки неестественно, прозрачны и плавучи. - Тебе не нравится черный цвет? - спрашиваю я, когда его губы занимаются моей шеей, оставляя на ней красноватый слюнявый след от зубов. И я вижу в отражении, как приоткрыт мой рот, как прикрыты глаза, как вскинуты брови, и как сжимают пальцы край стола. Стыдно признаться, но я возбуждался глядя только в отражение. Взгляд пассивного тихого хищника Хенвона будоражил. - Он не твой. Он тебе не идет, - его пальцы зарываются в мои волосы, еле заметно оттягивая, я вижу в отражении, как он закусывает нижнюю губу. - И черный цвет волос тебе не идет, красавчик, - он аккуратным движением пальцев скидывает вниз с меня пиджак, а после - стягивает черную рубашку, она тоже оказывается у моих ног за спиной. Тянет за галстук, он остается в его руке недолго. Моя кожа более загорелая, чем его. Все его тело обмазано косметикой, поэтому такое различие между нами. Я смотрю в отражение. А там молочные хрупкие руки щекотливо обводят твердые бусины светло-коричневых сосков на более темном теле. Там темноволосый парень запрокидывает голову назад на плечо русоволосого, прикрывая, но ни в коем случае не закрывая глаз полностью. Будто... наслаждаясь не только ощущениями, но и картиной. - Твое тело очень красиво. Я знаю, что ты знаешь это, но боишься себе признаться, - одна его рука тянется к ремню на моих штанах. И впервые меня охватывает ужас от осознания, что до сих пор я позволял ему делать со мной все, что он захочет. Я резко разворачиваюсь и смотрю в его глаза, ища в них что-то. Там, где стоит он, свет падает уже плохо, поэтому его идеальное лицо погружается в тень. - Что. Ты. Со. Мной. Делаешь. - четко выговаривая каждое слово, я заставляю его далеко не испугаться, а лишь зацепиться большими пальцами за края своего нижнего белья и спустить трусы вниз. Он снова меня поражает. Что он, черт возьми, делает? Что он делал? Что хотел сделать? Чего он добивался такими своими действиями? Меня. И ничего одновременно. - Погладь меня. Где хочешь прикоснуться. Давай, - его тихий и шуршащий тон оказывается намного суровее и влиятельнее моей неудачной попытки. Он перегибает меня своим напором. Он рушит во мне привыкшего нормально жить человека. Тонкий Хенвон, даже тощий и хрупкий, такой пластичный, без особого труда надламывает во мне меня же. Причем делает это так просто, бесхитростно и прямо. Его уверенность тверже стали, казалось. Наверное, поэтому я сделал то, что сделал. Подхожу к нему и прикасаюсь подушечками пальцев к плоскости его впалого живота. Вожу ими по очереди, отчего у него появляются мурашки и короткие волоски на теле встают дыбом. Мои пальцы и его тело - одной и той же температуры, поэтому навряд ли это происходит из-за холода моих рук. Я медленно отпускаю руку. И не могу поднять глаз к его глазам, я уставляюсь то в его ключицы, то в ложбинку между ними, то на подбородок, то на кончик носа, то на переносицу, но только не в глаза. - Еще, - говорит он. Он не приказывает и не просит, просто говорит так, как есть. У меня подушечки пальцев еще очень хорошо чувствуют на себе слабое прикосновение к чужой коже. Рука тянется к его плечу, проводит всей ладонью вниз к предплечью, к изгибу локтя, забираясь в небольшую ложбинку, продолжая двигаться по уже сильно выпирающим синим венам. Остановившись, проезжаюсь по ним вверх-вниз пару раз более чувственно, пока наконец не спускаюсь к самому запястью, не оставляя на нем пальцы, чувствуя ими его ускоренный пульс. У него так быстро бьется сердце. Он медленно переплетает свои пальцы с моими, словно силой мысли заставляя меня посмотреть в его глаза. И я подчиняюсь ему. У него черный взгляд, глаза из-за полумрака кажутся еще больше, более впалыми. - Скажи мне, я красивый? - полушепотом повторяет он. Его свободная рука неощутимо касается моих волос, настолько легко, что у меня появляется чувство, будто все это мне лишь кажется. - Очень, - у меня голос по-прежнему севший, по-прежнему сиплый, какой-то далекий. Не мой. - Ты очень красивый, - что-то заставляет смотреть на него, смотреть на все его тело, рассматривать каждый миллиметр его, снизу доверху. Наслаждаться им как произведением искусства. Как шедевр, будто не человек, Че Хенвон. - Красивее тебя я еще никого не видел. - Тебе же понравилась моя фотосессия, малыш? - его губы шепчут на ухо. Это было бы похоже на змеиный шепот, если бы не было таким мягким. У меня мурашки, и я невольно закусываю нижнюю губу, закрывая глаза. - Очень. - Хочешь увидеть меня снова? - Очень, - я не задумываюсь над словами, я не смотрю. Я чувствую все через его голос и физически ощутимый шепот, что теплым дыханием падает на мое плечо, обжигая ушную раковину. - Мы, конечно же, с тобой не можем так просто попрощаться. Это судьба. Очень редко, когда настоящая красота встречает красоту, равную ей. Но мы встретились, - он отходит от меня, и я медленно открываю глаза. Его передо мной нет. Повернувшись, я обнаруживаю его на гримерном столе, он, отодвинув все крема и косметические средства, раздвинул широко ноги. У него томный-томный взгляд. Это тот самый взгляд, который заставит поверить в то, что секс - это не просто совокупление, не просто удовлетворение потребности, а настоящее искусство. Более настоящее, чем музыка, живопись, танец. Он, потянувшись своей рукой к плоти, будто делая танцевальный поклон, что совершается перед вступлением, принимается водить по основанию. Ни на секунду он не отводит взгляда. Он смотрит на меня так, чтобы я сам захотел заменить его руку своей. Смотрит так, чтобы я захотел коснуться его поясницы, чтобы он прогнулся именно под моей ладонью. Огоньки вокруг зеркала, напоминающие рождественские огоньки, отсвечивают на его теле так, что четко вырисовывается каждый изгиб тела. Каждая красивая тень, что темнее на тон предыдущей. Он томно выдыхает через рот, практически бесшумно и подобно перышку. Ноги раздвигаются шире, а рука ускоренно водит по основанию в довольно изменчивом темпе, который понятен лишь ему. Член его встает, и на нем появляются синеватые венки, ресницы отбрасывают темные тени на его щеки. Странно, что у него есть щеки. Такие невинные щечки, детские, совсем ребяческие. И он обладает таким телом. У меня внутри множество мыслей, но они испаряются подобно пару, взмывающему в воздух. Я не успеваю ухватиться ни за что, опора теряется, а Хенвон дышит более слышимо. И я подхожу к нему, сдвинув брови как-то совсем невольно. Как-то совсем сам не свой. Мое лицо на уровне его. Моя ладонь останавливает его, убрав с основания плоти. Он так легко мне поддается. Он только этого и ждал. В глазах блестит интерес, возможно, намек на страсть. Страсть к самому себе он испытывал? Он был самозабвенен в своей собственной красоте? Но я вместо того, чтобы продолжить за него, чуть разжимаю тонкую линию губ и касаюсь его губ совсем невинно. Это, наверное, его трогает, удивляет или даже забавляет, потому что он, выдохнув обреченно в меня свое дыхание, тихо произносит: - Ну ладно, - и отвечает на мой поцелуй. На прикосновение, где нет удушающей борьбы и страсти. Мои губы очень скоро переходят на его подбородок, шею, ушную раковину, ключицы. А его рука снова принимается водить по основанию. Свободной же он водит вдоль моих позвонков, несильно царапая спину. Мои губы целуют его, вбирая в себя молочную кожу. Однако я резко вспоминаю, что вечером у него еще одна фотосессия на сегодня, и неловко обрываю свое действие на половине, когда, поддавшись чувствам, ставил ему глубокий засос. Но тут его пальцы, вплетаясь в мои волосы, тянут обратно, а губы грудно хрипят: - Не останавливайся, все же хорошо, давай-давай, - полушепчет Хенвон, притягивая меня к своей груди. - Давай, тебе же нравится целовать меня. И я поцелую тебя куда хочешь, - и я тянусь к губам, пока его рука безумно быстро водит по основанию. И мажу, потому что он уворачивается, я попадаю в щеку. - Ну не сейчас же, нет-нет, - он продолжает вертеть головой, отмахиваясь от меня как от надоедливой мухи, слегка небрежно, немного раздражительно. Я ловлю его лицо в свои руки и прижимаюсь к его губам, и он сдается. Весь тянусь к нему, тянет будто он сам, но это не так. Колено забирается на этот небольшой гримерный стол, губы жадно целуют, языки сплетаются между собой, мои руки блуждают по всему его телу, изредка зарываясь в его налаченные волосы, портя укладку. И он отвечает мне со всей страстью. Он обвивает руку вокруг моей шеи и притягивает, если это только возможно. И мне не хватает дыхания, когда его язык слишком долго исследует мой рот, слишком долго трахает мой язык. Он сам не хочет отпускать меня. Я как-то упускаю тот момент, с которого начинаю ласкать внутреннюю сторону его бедер пальцами, а затем уже всей ладонью. Я уже сжимаю его кожу. - Какой же ты, - в его голосе присутствует доля насмешки, доля удивления, доля чего-то хорошо скрытого от меня. У меня от этого парня мурашки, у меня от этого парня то, чего раньше от других людей не было. Он не очень-то похож на других. Он не похож ни на кого из тех, кого я знал раньше, кого встречал, кого видел. - Какой я? - я спускаюсь поцелуями ниже, уделяя достаточное внимание его ребрам. Он вздрагивает, у меня появляется ощущение, что он боится щекотки. Но он не отвечает, только толкается и толкается в свою руку. - Может, хотя бы на язык головку положишь? - терзаясь, стонет он. Мои глаза встречаются с его. Я не знаю, что выражают они в этот момент, но парень кивает смиренно и говорит: - Хорошо, я понимаю, рано, потом, - и он сжимает свой член у основания, делая такие движения рукой, что создается впечатление, будто он выдавливает из себя себя. В этот момент, когда он кончает, я не знаю, что со мной происходит, но мне хочется целовать его еще больше. Он закрывает глаза, откидывает голову назад, на это зеркало с лампочками, взъерошенная моими пальцами челка прилипла к испарине на его лбу. Брови сдвинуты, ноздри слегка раздуты, он будто и пытается, и отказывается одновременно ловить воздух. Рот его раскрывается то вертикально, то горизонтально в немом стоне, обнажая ровные белоснежные зубы. И я ужасаюсь, когда в голове появляется картина того, как он кончает на мое лицо. Нет, я не сразу ужасаюсь, после, разумеется. На тот момент я принял это как данность. Он тяжело дышит, откинувшись назад всем телом. - Ну иди сюда, иди, - устало он манит меня рукой, тут же зарываясь в мои волосы, сжимая их пальцами, и целует глубоко и мокро. Слюна чувствуется на губах, непонятно, чьей больше. Но это неважно. Мои руки сгребают его в охапку, я поднимаю его на руки, придерживая за бедра. - Мы определенно обязаны как-то использовать твое прекрасное тело, малыш, - говорит он, когда поцелуй внезапно заканчивается. Он утыкается мне в плечо, руки его гладят обнаженный торс, шкрябая ногтями у ремня штанов, пытаясь вполсилы забраться внутрь. Я целую его в изящный изгиб шеи. - А ты любишь целоваться, - я не могу согласиться с ним. Я никогда за собой этого не замечал. Я не сильно люблю целоваться. Но вместо жесткого и бесповоротного отрицания, говорю следующее: - А тебе не нравится это? - Меня очень удивляет это, - думаю, он намеренно меняет ключ вопроса. Намеренно делает вид, будто это относится ко мне, а не к нему. Это была первая моя попытка понять его. Это было первое негласное крепкое нет. Первый засов. Мне на тот момент была приятна его близость. Рукам было тяжело несильно, но так как держал его я достаточное количество времени, они слегка затекли. - Плечи крепкие, что надо, - продолжает он. Он будто исследует меня. Как профессионал исследует лошадь, которой предстоит выйти на скачки этим днем. Он встает на ноги и принимается одеваться. Делает он это молча, лениво, но не без доли изящества. Сначала он надевает обтягивающие дырявые джинсы на голое тело, что меня удивляет, несмотря на то, что он уже говорил о своем отношении к нижнему белью. Сверху он натягивает простую огромную белую футболку. Он засовывает в рот какую-то сладкую трубочку, пока собирается, и хрустит ей. Его пухлые губы обволакивают ее невероятно сексуально, от блеска ничего не осталось, весь персиковый сок с его рта достался мне. В зеркало он взглянул лишь раз, да и то небрежно. Он был уверен, что красив и все с ним в порядке, он был уверен, что ему не нужно тщательно следить за своим уходом, так как он круглые сутки бесподобен (с чем я не могу не согласиться). Я надеваю свои вещи, любуясь его действительно красивым лицом, его бисеринками испарины на коже. - Да где?.. - мямлит он себе под нос. - Что? - Да ты не поймешь, - он отмахивается, опрокидывая костюмы, которые, наверное, стоят дороже меня самого по запчастям и в совокупности. - Понаставят всякий хлам, не пройти, - куда-то себе под нос. - Хотя бы скажи? - Он бросает мне как попало: - Очки. - Тут есть, - говорю я, он недоверчиво поворачивается ко мне, приподнимая скептически одну бровь. Чуть поодаль от стола, на котором он несколько минут назад ублажал себя, лежат очки. Хенвон подходит, берет их в руки, вертит абсолютно неаккуратно. - Это они. Умничка, - парень хмыкает. - Поехали, поедим. Я еще ничего не ел, - он не закрывает за собой дверей, не наводит порядок, оставляет все так, как оно есть. - Я бы съел сейчас карбонару с беконом и сливками. Думаю, можно было бы закусить еще чем-нибудь. - Не боишься поправиться? - двери лифта открываются, и он поворачивается ко мне, слегка приподняв брови. Мы молча заходим в лифт. - Почему мы не прошли через съемочную площадку? - Потому что, - он не успевает договорить, как двери открываются, и перед нами оказывается какой-то парень с каштановыми волосами. Он весь в джинсовом. У него очки торчат из кармашка на джинсовой куртке, тонкие губы сжаты в плоскую линию. - Сонбэним, - твердо начинает он, Хенвон хмыкает, мимолетно ерошит его волосы своими тонкими пальцами и проходит мимо. Я иду за ним, так, будто он сядет за руль, а не я. Мы все втроем идем по этому огромному залу, по этому помещению, в существование которого я до сих пор верю с трудом. Которое наводит на меня пустоту и скуку. - Ты знаешь, куда я хочу? - спрашивает Хенвон, и перед ним открываются автоматические входные двери, за нами по пятам идет этот парень. - Нет, - стоит мне произнести это чертово слово, как каштановолосый преграждает мне путь собой и с презрением выпаливает: - Да как ты можешь не знать?! Сонбэним, как это? Сонбэним любит есть в "Брайоне", что находится на левой стороне!.. - его прерывает спокойный голос Хенвона: - Ты что-то хотел, Минхек? - я теряюсь. Я не понимаю ни одного, ни второго. Второй тушуется и закусывает губу. - Я просто хотел у вас поинтересоваться, почему вы уходите так рано сегодня, хорошо ли вы себя чувствуете или... - Спасибо, Минхек. Очень мило с твоей стороны, но мы с приятелем спешим. Если у тебя нет больше вопросов, то мы, с твоего же позволения, удалимся, - я нажимаю на сигналку, машина одобрительно пикает, и Хенвон садится на переднее пассажирское сидение. Парень, которого он назвал Минхеком, кивает примирительно и виновато, но свирепый взгляд из-под челки безусловно обращен на меня. Он шепчет одними губами или "приятного аппетита, сонбэним", или "тебе не жить", я сильно не разбираю. Сев за руль, завожу машину. В зеркале вижу злой взгляд Минхека. - Так где этот "Брайон"? Введи адрес в навигатор. Он молча вводит адрес. Честно сказать, мне с ним более, чем просто неловко. Но он, похоже, чувствует себя спокойно. - Расслабься, - говорит он, поправляя очки, и опускает свою ладонь на мое колено, поглаживая. Поглаживания безобидны, но заставляют реагировать на себя достаточно остро, чтобы на светофоре довольно резко вдарить по тормозам. - Все хорошо, малыш, - он хлопает меня по колену. - А ты ведь знаешь, какой ты раскрепощенный, на самом деле, да? - он придумывал все это на ходу, непонятно, откуда он это вообще брал. - Я не понимаю о чем ты вообще говоришь, - я обращаю внимание на адрес, который вбил Хенвон. - Постой, почему ты вбил в навигатор мой адрес? - Я передумал. Я хочу к тебе, - я сглатываю. - Зачем? - Я по-прежнему хочу есть, - говорит он о своем голоде пошло. Грязно, развратно облизывая нижнюю губу, а после хихикает весело и приглушенно. - Что? - Реакция у тебя - что надо, малыш. - Сколько лет-то тебе? - спрашиваю я, чувствуя, как его рука переползает чуть выше к внутренней стороне бедра. - Мне двадцать четыре, котеночек. - Мне двадцать шесть, и я думаю, что обращаться ко мне можно было бы более уважительно. - Думаешь, хен? - последнее слово он выдавливает спустя паузу, немного дразня, перебираясь рукой к паху, пока не сжимая, но поглаживая. - Хочешь, чтобы я звал тебя "хеном"? - Для начала, - я стараюсь игнорировать. - А что еще? - А еще тебе следует пристегнуться, - я сглатывая, медленно нажимаю педаль газа. - Ты не особо лихачишь. Хен, - он убирает руку, присаживаясь на свое место и закидывая ногу на ногу. Я выдыхаю с облегчением. - Дело не в этом. За это платятся штрафы, да и правила безопасности обязывают... - У меня достаточно денег, чтобы заплатить штраф. У меня достаточно денег и на безопасность. На свою и на твою. Хен. Он больше не говорит и вообще, кажется, засыпает. Я во время дороги только и делаю, что поглядываю на него. На его спящее лицо. Красивое. Мне так и хочется снять с него очки. Я уверен, что он спит, только потому, что он постоянно съезжает вниз на сиденье, наклоняя и наклоняя голову. Остановившись у дома, я не знаю, как мне его разбудить, поэтому какое-то время сижу без дела. Затем достаю из бардачка тряпку и моющее средство и принимаюсь водить по салону бесшумно. Однако он просыпается очень скоро. Он все понимает, ухмыляется и выходит из машины молча. Он понял, что я не знал, как разбудить, понял и то, что я любовался им большую часть дороги. Че Хенвон был из тех, кто пользуется всем, что у него только есть, пользуется даже тем, чего у него нет. Он вызывает восхищение, непонятно почему. По сути, он не очень-то и хорошим человеком казался. Я выхожу вслед за ним. Открываю ему дверь, он, как и вчера, входит достаточно свободно, будто у меня ему доводилось бывать намного чаще, чем простому знакомому. Он включает телевизор, небрежно откинув пульт на диван. На кухне он шарит по холодильнику и достает нужные продукты. - Ты тоже не завтракал, я думаю, - говорит он и, не снимая очков, принимается за готовку. - У нас есть время до вечера. Мы можем спокойно поесть. В двенадцать поедем обратно. - Я должен буду тебя отвезти? И потом, не поздновато ли это для "вечера"? - Не должен, конечно. "Вечер" - это тогда, когда я решу, если не было сказано точного времени. Да и потом, что такое время? Оно ускользает? Да ерунда, я крепко держу его за хвост, - я смотрю в его спину, сидя за столом, пока он готовит что-то очень вкусное. - Поставь тосты, будь так добр, - я достаю нарезной хлеб и готовлю несколько тостов, встав от Хенвона по левое плечо. Он орудует лопаткой, переворачивая бекон. - Я думал, ты хочешь карбонару? - Не принципиально, на самом деле. А вот выпить у тебя ничего нет, это жаль. - Кофе? Чай? - Он вздыхает. - Да нет, - качает головой. Я накрываю на стол. - А Чжухон знает вообще, кто ты? - Он усмехается. - Он, в отличие от тебя, знает, - Мне становится не по себе. Я, сконфузившись, замираю. - Сними этот похоронный прикид. - Что ты хочешь? - Да что угодно. Без одежды - в идеале. Я вздыхаю, но все-таки иду переодеваться в домашнее. Искренне не понимая, чего ему так не нравится строгий классический стиль, я надеваю на себя спортивные штаны и белую домашнюю футболку. Увидев меня, Хенвон присвистывает. - Что опять не так? - Он наигранно снимает очки, быстро поднимая-отпуская брови вверх-вниз. - Лучше бы ты был и вовсе без одежды, - и раскладывает еду по тарелкам. - Такой сексуальный, - у него улыбка хитрая, она пугает. Очки Хенвон кладет на стол, очень скоро забывая про них. - Ты ешь вилкой? - Он по-хозяйски меняет столовые приборы. - Мне так удобнее, я уже привык. Я ем палочками. Всего лишь пожаренный бекон, рис и овощи в его исполнении становятся настоящим кулинарным шедевром. - Это действительно очень вкусно, - говорю я. Хенвон хмыкает. - Ну еще бы. Сними футболку, - говорит он, тыча в меня вилкой. Я приподнимаю брови и откусываю хрустящий тост. - Это еще зачем? - Футболка обтягивающая, рельеф видно. Не могу сосредоточиться на еде. - Ты можешь поесть в гостиной, - Снова хмыкает, и снова между нами тишина, прерываемая звуком телевизора из гостиной. Закончив с едой, я складываю всю посуду в раковину, надеваю перчатки и принимаюсь мыть. Погрузившись в свои мысли, погрузившись в пустоту сегодняшнего яркого и насыщенного дня, я не замечаю, как раковина пустеет. Сняв перчатки, я направляюсь в гостиную и обнаруживаю на уже раздвинутом диване развалившееся обнаженное тело Хенвона, что небрежно раскидал свои вещи на кресле. Громкость телевизора ставлю на минимум, задвигаю жалюзи в комнате и ставлю будильник на половину одиннадцатого. Накрыв парня тонким пледом, я укладываюсь рядом и, удивительно, засыпаю мгновенно.