Драбблы по стаки и эванстэну

Стив костерит себя последними словами, грязными ругательствами, которых Баки нахватался во время работы в доках, а Стив от Баки. Стив ругается беззвучно, то и дело прихватывая зубами губу, как раз в те мгновения, когда Баки зажмуривается от боли, которую ему причинил Стив. Баки молчит и тяжело дышит, а Стив, умирая от беспокойства и стыда, трогает припухшее отверстие, стирает с пальца кровь и расстерянно трогает снова. — Да перестанешь ты? — спрашивает Баки сквозь зубы и силится усмехнуться. Стив отдергивает руку, натягивает на Баки до плеч колючее одеяло и, решившись, идёт в госпиталь, не слушая доносящееся вслед беспомощное: — Да куда ты, придурок! Фельдшерица терпеливо выслушивает путанные лживые объяснения, сурово хмурит брови, но все же идёт за лекарством. Возвращается, не глядя сует в руки Стиву маленькую толстостенную баночку из темного стекла и сразу уходит. Стив красный, как в лихорадке возвращается в свою палатку, по счастью уже довольно темно, и видят его немногие. Баки делает вид, что спит. Он не надеется обмануть Стива, просто хочет, чтобы тот оставил его в покое. Сегодня, а может и навсегда. «С меня хватит, — сказал он полчаса назад, когда Стив сполз с него на постель, — Я больше не могу, Стив, с меня хватит». И Стив вынырнул из послеоргазменного сытого дурмана, разглядел, наконец, что натворил. Стив тянет угол одеяла, Баки придавливает одеяло ногой. — Я принёс лекарство, — говорит Стив, и повторяет попытку, — Не дури, Бак, оно тебе необходимо. — Мне надо поспать, само все пройдёт, — упрямится Баки, — И ты ложись, хватит надо мной кудахтать. Стив сдергивает одеяло, оставляя Баки лежать в одной рубашке, да и у той не хватает половины пуговиц, а ноги испятнаны синяками, на бедрах это явно следы грубой хватки пальцев. Баки поджимает колени к животу, пытаясь прикрыться, и от этого движения воспоминание бьёт под дых: вот так же, голая ниже пояса поджимала колени изнасилованная женщина, которую они с Баки нашли однажды у доков. Стив отвинчивает крышку, ставит баночку на постель, окунает палец в желтоватую мазь и прижимает свободной рукой колени Баки к постели. Он осторожно мажет пальцем между ягодиц, мазь тут же тает, стекает с кожи, приходится подцепить еще. — Почему ты терпел? Почему ни разу ничего не сказал? Я идиот, ни черта не умею. Я… правда думал, что тебе тоже нравится. Почему ты мне не вмазал? Баки молчит. Как признаться в том, что саднящая боль и грубость слишком сильных пальцев искупалась неумелыми поцелуями и нежностью взгляда. Глупо признаваться, что надеялся, что Стив научится, станет бережнее, ведь сам ничего ему не подсказал. После горячки боя они все шалели: от пережитого страха, от облегчения, что живы, звериной жажды всего, что жизнь может дать. Так все и случилось в первый раз: встретились губами в жёстком отчаянном поцелуе и не смогли расцепиться. И даже когда Баки в какой-то момент стало лишнего, оттолкнуть Стива просто не хватило сил, и он перетерпел, сжал зубы, соврал: «Все нормально, мелкий». А Стив поверил — для него-то все случилось впервые. Откуда ему было узнать про вазелин и растяжку, если Баки ему не сказал. Стив мажет и мажет задницу, осторожно, но настойчиво, тычется губами в синяки на бедре. Глухая боль в животе становится чуть тише, а дырку от тёплой мази не щиплет уже почти. «Прости, прости меня, Бак», — бормочет Стив в не очень чистую кожу, и другое бормочет стыдное, тайное, заповедное, от чего Баки краснеет весь и верит с трудом, что это Стив о нем, что это его его он так… — Чёрт с тобой, Стив, — соглашается Баки, почти не дрожа голосом, — заживет зад и попробуем ещё раз. И ты сохранишь на этот случай остатки своей мази. И сначала растянешь пальцами, не спеша: одним, потом двумя, может даже, тремя. И мы будем целоваться, я научу, а не кусаться, как бешеные. Но если ты облажаешься, то дружить тебе до победы только с правой рукой. — Я научусь, Бак. Я постараюсь, — от надежды глаза Стива сияют. В темноте палатки не видно ни черта, но Баки знает и так, по дыханию, по тому, как Стив накрывает тёплой ладонью его кулаки. Он тянет Стива на себя и целует мягко, не размыкая губ, в угол рта, усмехается собственной безрассудности и надежде и говорит: — Завтра, Стив, или через пару дней, как пойдет, а сейчас давай спать.