Драбблы по стаки и эванстэну

— Все будет не так, как там. — Ты не можешь этого знать. — Я знаю, — Стив старается вложить в эти слова всю свою уверенность, но и сам слышит, как мало в его голосе надежды. Он устал, разговор продолжается шесть часов, а последний раз он спал больше двух суток назад. О том, что у Баки срыв, что он заперся в комнате и отказывается кого-либо впустить, сообщила Пятница, едва джет приземлился на базу. Стив поначалу запаниковал, но потом сложил два и два и отправился в душ. К запертой двери подошёл только через полчаса после прилета, изрядно всех этим удивив. Он вежливо, но настойчиво выставил всех обеспокоенных вон и с тех пор пытался уговорить Баки впустить его. Три часа назад Баки начал отвечать короткими репликами, час назад объяснил причину. И теперь в сердце Стива будто вбит ледяной кол. Насильственные вязки. Те люди — те нелюди — извратили в жизни Баки все, даже самое личное, чего касаться никто не вправе. За час Стив перепробовал все аргументы: что не боится, что прочнее любого, что может обездвижить Баки, если тот согласен. Баки не согласен, он уверен, что тогда сорвется окончательно. — Пожалуйста, — просит Стив. Он сидит, прислонившись к двери спиной, не видя Баки проще признать поражение, — Мне так… Пожалуйста, Бак. Прошу тебя. Он больше не уговаривает, лишь повторяет: «Пожалуйста, Баки». Он не просил об этом Баки ни разу со дня возвращения, Стив и сейчас просит не для себя. Через четверть часа Баки разрешает Пятнице отпереть дверь. Стив пересекает комнату медленно, отчаянно жалея, что все случилось на базе. Возможно, дома Баки было бы легче, а здесь он на какое-то время остался один в окружении сотни чужих запахов. Что могло напомнить… гадать бесполезно. Самые безобидные вещи вытаскивают из памяти Баки кошмары, а осыпающаяся со стен после близкого залпа штукатурка может вызвать улыбку: «Помнишь в Италии?..». Стив с тревогой оглядывает руки, цепляющиеся за покрывало (под металлической ладонью оно уже в клочья), оглядывает все сильное напряженное тело, будто судорогой вынужденное оставаться неподвижным. Штаны в паху натянуты домиком, волосы прилипли ко лбу, губы искусанные и запекшиеся, будто у Баки лихорадка. Наверное, так оно и есть. — Разденешь меня? — Стив договаривает и сразу же прикусывает губу. Он хотел показать, что доверяет, но Баки вздрагивает от его слов, у него так темнеют глаза, что становится ясно — поспешил. Стив осторожно уточняет: — Тогда я сам, ладно? Едва дрогнувший подбородок трудно счесть за кивок, но выбор не богат. Стив не торопясь стаскивает через голову футболку, аккуратно вешает ее на спинку стула. Наступает на задники, освобождает ступни от обуви, повернувшись к Баки спиной, снимает трикотажные штаны, сразу вместе с бельем. Кожу печет от жара, вызванного гуляющей в крови смеси возбуждения и стыда. Стиву стыдно за обе живые свои руки, за свое желание, за то, что Баки пережил в одиночестве то, что Стив обещал с ним разделить, а сильнее всего за то, что Баки пережил не в одиночестве, но его стыд Баки не поможет. — Разденешься? Снова недокивок. Стив садится на край кровати в ногах у Баки, тянет с него за низ лёгкие штаны. Баки тяжело дышит ртом, зажмуривается и приподнимает бедра. Пока Стив неторопливо складывает штаны и убирает на стул, Баки снимает свою футболку, роняет ее на пол. Наверное, нужно убрать и ее, но стоит Стиву увидеть Баки обнажённым, как все разумные намерения смывает жаждой, нерассуждающим желанием. Звериным, от которого перехватывает дыхание и кружится голова. По бедрам течёт, Баки снова вздрагивает от усилившегося запаха, в его глазах радужка почти не видна. — Смотри на меня, — просит Стив. — Я с тобой. Люблю тебя… Он перекидывает ногу через Баки и садится ему на бедра. Они так и смотрят друг другу в глаза, кажется, не моргают даже. Стив переплетает их пальцы, не делая разницы между искусственными и живыми, тянет Баки вверх, пока тот не понимает, чего от него хотят и не садится, оказываясь в объятиях. Очень ласковых, осторожных и крепких. Стив целует его едва ли не целомудренно, по-прежнему не закрывая глаз. Горячие члены трутся друг о друга между их животов. У Баки у основания виден начинающий формироваться узел. Ему больно, он весь горит, и Стив горит тоже: внутри, как в каждую пустую течку все эти бесконечные два года после пробуждения без Баки, без своего альфы. — Я так соскучился, — выходит жалобно, почти со стоном. — Но если ты не хочешь, я подожду. Стив не представляет, что он будет делать, если Баки и впрямь решит подождать. Баки медлит с ответом, и подтаявший было лед вновь впивается в сердце. — Я хочу, — выдыхает тот, — боже, как я тебя хочу… Боль в груди пропадет, Стив целует Баки благодарно, влажно, неряшливо. Баки вновь откидывается на подушки, а Стив привстает на коленях, сдвигается выше и трется мокрым входом о головку его члена. Баки гладит его бедра от коленей и выше, бионические пальцы оставляют на светлой коже длинные царапины, но он этого не замечает, ведь с каждым поддразнивающим движением Стив опускается все ниже, впуская в себя. Это одуряюще сладко и безумно, нестерпимо мало, так что Баки на каждом скольжении все настойчивее подталкивает его вниз. Стив мокрый, и гладкий, и тугой. И сильный. И упрямый. Строптивый — всегда был таким. Поэтому, когда он с громким всхлипом вдруг принимает своего не маленького альфу целиком, тот не сразу понимает, что случилось, а уже в следующий миг узел распускается до конца. Баки стонет сначала от облегчения, а потом от сметающего сознание удовольствия. Баки стал больше, сыворотка повлияла на все, неудивительно, что омеги под ним кричали. В первый миг вязки Стив и сам готов кричать: его стремительно и больно распирает изнутри, а рефлекторный спазм собственных мышц уже не позволяет соскользнуть с узла, пошевелиться и то невозможно. Он старается расслабиться, пережидает боль, не особо надеясь, что собственное тело откликнется. Слишком давно был их последний раз, слишком мало ласки — тело не успело проснуться, начавшаяся в ответ на гон Баки течка облегчила вязку, но и только. Стив готов перетерпеть, лишь бы Баки не мучился, он бы собственную руку ему отдал, не то что пережил бы четверть часа насаженным на раскалённый вертел. Но Баки вдруг чуть толкается бедрами вверх, и по Стиву проходит колкая волна. Ещё не удовольствия, только его предчувствия. Баки двигается, как чертов снайпер, словно точно знает, как Стиву нужно. Ловит его, задыхающегося на полудвижении, прижимается лбом ко лбу и смотрит, смотрит в распахнутые голубые глаза, где только его отражение: «Стив, смотри на меня». Стив смотрит. Они никогда не делали так раньше, не двигались в сцепке: сначала Стив был слишком хрупким, а на войне вдвоем удавалось побыть лишь урывками, второпях. Сейчас Стив тонет, захлебывается в волнами захлестывающих ощущениях. Он бы сдался, соскользнул в сладкое беспамятство, если бы не необходимость держать Баки взглядом. Его альфу, глухо рычащего и стонущего под ним, вдавливающегося все глубже и безжалостнее в нежное нутро. — Стив, — зовёт Баки, ему тоже и много, и сладко-больно, и до темноты в глазах хорошо. — Баки-и, — и уже проваливаясь в ничто, Стив чувствует ответную дрожь, — Ба-а-аки… Баки гладит его по плечам, легко, почти невесомо, целует в щеку, плечо, шею. — Я тебя не раздавил? — Стив знает, что он тяжёлый, и надо скатиться на постель, но сил нет, тело превратилось в патоку. — Все хорошо. Баки смешливо фыркает Стиву в шею и легко переворачивает их на бок. Оказывается, они расцепились, но это ненадолго: когда гон и течка у пары синхронизируются, они несколько дней не могут оторваться друг от друга, почти буквально. Можно попробовать успеть добраться домой до того, как их снова накроет, и Стив готов попробовать, после того как поспит. — Ты. Со мной, — Баки гладит его по щеке живыми пальцами, а лицо у него точно такое же как было когда-то после их первого раза — недоверчиво-счастливое. — С тобой, — отвечает Стив. Он хочет сказать: «Я только с тобой», но это напомнит Баки о том, что, он-то не только. Стив хочет сказать: «Я тебя не оставлю, Бак. Никогда больше», но знает теперь о цене слов и поступков гораздо больше чем когда-то. Он хочет сказать так много, но вместо этого просто целует Баки. Снова и снова прикасается к нему губами, пока не засыпает под знакомой тяжестью руки.