Драбблы по стаки и эванстэну

— Тони сегодня сказал, что ты мой Пятница. — Пятница? — Баки чуть приподнимает голову с живота Стива, и тот сразу запускает пальцы в тёмные влажные волосы, мягко надавливает, возвращая привычную тяжесть. Баки трётся о Стива носом, умащивается поудобнее и возражает: — У меня, конечно, рука металлическая, но даже будь я целиком роботом, вряд ли смог бы сравниться с искином Башни. — Он не в этом смысле. Помнишь книжку про Робинзона? У него был Пятница на его острове. Робинзон долго был один, а потом ему повезло. Тони сказал, что рад, что на моём острове теперь есть брат по разуму. Они лежат на тёплом кафеле, наплавались в бассейне до приятной усталости и теперь валяются на полу, как ленивые тюлени. От воды пахнет озоном, освещение включено на самый минимум, часы показывают начало третьего ночи. — Старк читал Робинзона и считает нас братьями? Даже не знаю, что удивляет меня сильнее. От того, что Баки заканчивает фразу поцелуем в тёплую кожу Стива где-то возле пупка, теряется большая часть язвительности. Стив тихо смеётся, и голова Баки подпрыгивает на его животе. Баки придавливает его рукой, даже кусает свою непослушную «подушку». — А вообще-то, он прав. Пятница, кажется, был из племени каннибалов? Стив расчёсывает пальцами волосы Баки в бездумной ласке. — Без тебя я был один, Бак. Вокруг были люди, но я не мог… Всё было другим, а если я встречал что-то похожее, от этого было только больнее. Баки целует его под рёбрами и выше, подтягивается вверх, трогает губами чуть пахнущую озоном кожу, оставляя невидимые горячие отпечатки, жар поднимается из глубины тела Стива ему навстречу. Стив ни с чем не перепутает то, что он чувствует сейчас. Счастье. Почему так получается, что как только Баки оказывается рядом, это он спасает Стива, а не наоборот? Стив приподнимается, на короткий миг ловит взгляд Баки, он собирался рассказать ему так много, а сейчас может выдохнуть только главное: «Я люблю тебя». У Баки мягкие губы и горячий язык, у него безжалостный рот, потому что он дразнит лёгкими поцелуями, недостаточной лаской. И Стив уже думать ни о чём другом не может, как только… Баки не даёт себя подмять, удерживает на полу металлической левой рукой и всё равно поддаётся. Он уступает жадному натиску, и Стив растворяется в его тихих хрипловатых стонах, тугом жаре, ритме, который подхватывает, как волна. Как будто они снова в бассейне и вода плещется возле их лиц, перехлёстывает через бортик, мешает дышать, но остановиться невозможно, и Баки скорее утонет, чем отпустит Стива, и если его не будет рядом, лучше и правда пойти на дно. На первую искру удовольствия тело реагирует, как на бикфордов шнур. Шквал удовольствия почти сметает сознание, оставляя Стива на миг ослепшим и оглохшим. Баки содрогается над ним, стонет жалобно, изливается между их животами и оседает, накрывает своей приятной, такой нужной тяжестью. Сознание дрейфует в лёгкой дреме, если прислушаться, можно услышать, как работают водяные фильтры и вентиляция. Стив слушает дыхание Баки. — Мы с тобой, как потерпевшие кораблекрушение, — замечает Баки, он всё ещё лежит на Стиве, а тот цепляется за него. — Хочешь быть Робинзоном? — подхватывает Стив. Вот так, не отделяя себя от Баки, ещё немного в нём, легко улыбнуться, забыть, какой до сих пор иногда охватывает холодный ужас, стоит потерять Баки из виду. Их первые объятия в новом веке были почти мучительны, Стив дышать не мог, намерзший в душе лёд раскалывался, резал острыми прозрачными гранями, и Баки отражался в каждой из них. Баки живого, тёплого он тогда, кажется, немного напугал, и совсем не хочет делать этого снова. Стив отгоняет, заталкивает подальше воспоминания, гладит Баки по спине, пока тот лениво целует его в шею. — Нет, — решает наконец Баки, — мне и Пятницей неплохо.