Сказание об Августе

❖ ❖ ❖ Глава одиннадцатая: счастливая семья ❖ ❖ ❖ Она увидела яркий свет, который ее так слепил, а затем наконец-то получше разглядела очертания: впереди нее стоял светловолосый зеленоглазый мальчик лет эдак десяти, одет он был в серые джинсы, карманы которых были забиты разной ерундой, а на зеленом ремне висела пустая фляга; также, он надел полосатую кофту; на ногах у него были перепачканные грязью болотного цвета сапоги с золотыми застежками. Лара обошла вокруг и посмотрела в лицо мальчишке, но тот уперто продолжил пронзать серьезным взглядом лазурную акварель небосклона, как будто надеясь увидеть там что-то, какую-то недостающую в картине деталь, хотя вроде все оставалось на своих местах: кучевые облака плыли на северо-восток, листья уносились с ветром навстречу ласковым лучам золотого солнца, ярко светившего в вышине. И почему-то этот блондин очень и очень сильно напоминал ей Лукаса... маленького Лукаса. Сначала она стала усердно прыгать туда-сюда, размахивая руками, но Лукас просто-напросто не обратил на ее старания никакого внимания, проигнорировал, что ее, признаться, сильно обидело. Затем она решила дотронуться до плеча мальчишки, но ее рука прошла сквозь тело, и она даже ничего не почувствовала — ни тепла, ни холода. Лишь ветер. Ветер, который она рассекала в данный момент. И только тогда до Лары дошло, что это некого рода видение или воспоминание, поэтому она успокоилась и продолжила следить дальше за происходящим, буквально сливаясь с декорациями. В те времена он был совсем обычным мальчиком своего возраста: бегал с друзьями во дворе, проказничал, вытворял разные пакости и всячески пытался показать, кто он и из какого материала сделан. Проще говоря, он ничем не отличался от своих сверстников, но у него были свои черты, коих не было больше ни у кого из его знакомых и одноклассников, и именно за эти особенности его прозвали Уродливым Котом. Потянувшись и размяв спину, Лукас громко вздохнул и твердым шагом направился обратно к своему дому, где его ожидали мама с папой, усердно готовившиеся к скорому торжеству — дню рождения своего единственного ребенка. — Хах, а завтра мне уже одиннадцать лет, — смеясь, довольно объявил он, и его крик, казалось, разнесся по всему кварталу. После он помчался в сторону высоких травинок, решив срезать путь через луг, где он часто бродил в сумерки со своими друзьями. Наверное, это случилось рефлекторно, но он не смел догадываться, что этот момент изменит всю его жизнь... Протиснувшись меж двух высоких зеленых травинок, он нерешительно потянулся рукой к упавшему наземь листочку клена и лишь мизинцем коснулся сухого кончика, после чего от него отвалился крохотный кусочек и медленно полетел в солнце вместе с теплым ветром, безустанно играющим свою тихую, но светлую и добрую мелодию. Лукас не стал следить за тем, как обломок танцует в небесах, и пошел дальше, не заметив того, что по привычке свернул не туда и в результате оказался не там, куда спешил вернуться. Место, полное света. Место, где слышно этюды волн. Место, где кто-то сочиняет стихи. Стоило ему выглянуть из-за травинки, и он увидел мужчину лет тридцати пяти, который что-то записывал в свою толстую тетрадь с задумчивым видом. И Ларе даже не составило труда догадаться, кто это. Это был Тревер — отец Ника. Но больше все-таки ее удивил момент, что бескрылый фей так спокойно отреагировал на сидящего перед ним крылатого и не задался вопросом, что тот забыл у них в квартале. Лукас лишь с интересом посмотрел на записи, на то, как умело Тревер выводил слова черной ручкой, но он не мог долгое время оставаться незаметным, поскольку буквально с рождения был чертовски неуклюж и совершенно не умел прятаться. Все произошло довольно быстро, и Лара еще долго не понимала, что случилось: мальчишка поскользнулся на капельке росы и стрелой понесся вперед, благо — успел схватиться за ближайший росточек и не задавил удивленную крылатую фею, но зато вырвал тот с корнем, за что ему стало очень и очень стыдно. — Негоже растения вырывать с корнем, — угрюмо заявил Тревер, не сводя с адресата глаз. Ему явно не нравилось, когда дети или взрослые делали больно растениям, и он, без сомнений, ругал каждого, кто поступал так бездумно и грубо по отношению к природе. — Я нечаянно, — простонал Лукас и поспешил подняться на ноги, но вновь поскользнулся на оставшейся воде и упал лицом в рыхлую почву с громким девичьим визгом. — За нечаянно бьют отчаянно, — это были последние слова Тревера, прежде чем он встал и треснул своей книгой по голове собеседника, дабы тот знал, что в наказание бескрылые феи и вправду <<бьют отчаянно>>. Потом он преспокойно сел обратно на гранит, раскрыл тетрадь на нужной странице и, подолгу глядя в небо, принялся раздумывать дальше. Лукас сердито посмотрел на него и уверенно поднялся на ноги, задрав нос кверху, а после из злости и неприязни пырнул Тревера в бок, да так, что крик, полный страданий, разнесся по всему лесу. И теперь на земле валялись двое — бескрылый и крылатый феи. Это был так глупо и бездумно с их стороны, что Лара, наблюдавшая за сей сценой с начала и до конца, рассмеялась во весь голос, но пообещала спросить об этом случае у Тревера, как только проснется. — Сукин сын, — прокряхтел мужчина, держась за бок обеими руками. — А сам-то! — По причине того, что боль утихла, Лукас наконец-то поднялся на обе ноги, твердо стоя на рыхлой земле, о чем Треверу оставалось только мечтать — у него все еще жгло ушибленное место, поскольку парниша расщедрился на фирменный удар. Долго думать он не стал, рассмеялся и сказал, не боясь получить за свои слова леща: — Кобеля подонок. — Чего ты старшим возражаешь, пиписька недоросшая? — Я не возражаю. Всего лишь называю вещи своими именами. — С лукавой улыбкой на губах он приблизился к умирающему и погладил по волосам, словно дразня, а потом подобрал тетрадь, разглядывая все с огромным любопытством. Его несказанно удивило, что, когда он посмотрел внутрь в ожидании увидеть нудные записи или расписания, он увидел аккуратные портреты, красивые пейзажи и приятные очам натюрморты, кои были нарисованы в черных и серых тонах. Под нескончаемые вопли стесняющегося своих творений художника Лукас добрался до самого конца, где нашел пергамент с изображением двух радостных детей возраста тринадцати лет — Лара и Ник. Он с интересом разглядывал сначала мальчишку, круглолицего и кудрявого, а потом девочку, длинноволосую и большеглазую, но в конце концов он пришел к мысли, что последняя его интересует куда больше. — Только не смейся, — хрипло попросил Тревер, по-турецки сидя на камушке. — А чего тут смеяться? Красивые же рисунки. Это твои? — Да, мои. — Здорово. — И Лукас снова заинтересованно посмотрел на миловидную девочку, мягко улыбнулся, услышав негромкий шорох позади себя — это Тревер тянулся к нему в надежде узнать, какой же рисунок ему так сильно понравился. — О, это мой сынишка и его подружка, — задорно ответил крылатый фей. Когда же Лукас осторожно провел большим пальцем по волосам Лары, он поперхнулся слюной и округлившимися от удивления глазами посмотрел на того, довольно ухмыляясь. Мальчишка стоял в недоумении, хлопая ресницами. Подобная близость с раздражающей донельзя личностью превращала его почти что беззаботную жизнь в самый настоящий хаос, но он терпел, терпел даже волны теплого воздуха, которые он ощущал то на своей щеке, то на ухе, то на шее. Мерзко. — Что, понравилась девочка, да? — Боже, как же ты мне надоел! Бесишь! Бесишь! Стебешь, как дышишь, — с едва слышной хрипотой в голосе язвительно прыснул Лукас и рукою грубо оттолкнул надоевшую до смерти рожу Тревера. Он раскраснелся так, что даже уши его приобрели немного красноватый оттенок, и смущенно ответил на заданный вопрос: — Просто она достаточно милая... — А пацан разве не милый? — Тревер ткнул указательным пальцем в улыбающегося мальчишку, что стоял неподалеку от Лары, и стал дожидаться ответа. — Нет-нет-нет, у меня как бы традиционная ориентация, простите, — прерывисто смеясь, прошипел себе под нос Лукас и под истеричный хохот собеседника осторожно закрыл изображение Ника ладошкой, чтобы сконцентрироваться на девочке. — Ну а вдруг! Кто тебя знает! Лукас недовольно фыркнул. — Ну, ты мне вопросов задал, теперь давай и я у тебя че-нибудь спрошу, — с коварной улыбкой на бледно-розовых губах промычал он сквозь стиснутые зубы, из-за чего Тревер его плохо расслышал, совсем не понял. — Я часто видел крылатых фей у нас в деревне, но лично тут, на лугу, никто не бродил. И зачем же ты пришел? — Эй, парень, я тут уже не в первый раз. Можно даже сказать, что я тут теперь обитаю, хе-хе. Все ради музы. Все ради вдохновения. Все ради кисточки и палитры. — Закончив фразу протяжным свистом, он повернулся боком так, что Лукас отчетливо видел его в профиль, а потом выхватил свою тетрадь и продолжил рисовать — это дело он любил больше всего на свете. Простыми движениями он вытворял такие шедевры, что мальчишка даже начал завидовать такому необыкновенному таланту, ибо у него самого не было никакого хобби, и он, как правило, не мог ничем похвастаться друзьям и подружкам. Лукас несмело протянул вперед руку и прикрыл ладонью лист, чтобы художник обратил на него внимание, и тот послушно перевел свой задумчивый взгляд на него, оторвавшись от любимого дела. — Пожалуйста, нарисуй мне всю вашу семью, — это прозвучало настолько жалобно и неуверенно, что у Тревера все сжалось в груди. Дрожащие губы и грустные широко открытые глаза — они выдавали его, говорили о многом, несмотря на то, что в данный момент он молчал. — Зачем? — удивляясь поведению собеседника, тревожно спросил творец. — Если признаюсь, ты не будешь смеяться? — Нет, не буду. Обещаю. — Я расскажу, но перед этим ответь мне на один-единственный вопрос: ваша семья счастливая? — звучит это очень робко, голос дрожит, и кажется, что он вот-вот расплачется. — Ох, да! У нас полный дом, где всегда царит счастье: моя любимая жена, мать двух наших дружных детей, раздражающий меня тесть и тетя, которая часто нас навещает... — Говоря о своей семье, он выглядел счастливей каждого именинника в сегодняшний день, он буквально сиял радостью и любовью к своему дому, а каждое его слово произносилось с теплотой, что вроде бы и радовало слушателя, но в то же время он становился все грустнее и мрачнее. Заметив эти смешанные чувства с его стороны, он быстро окончил рассказ и вежливо попросил того поведать свою историю: — Давай. Теперь твоя очередь. — Моя семья состоит из мамы, папы и меня. Мама вышла замуж по залету, а забеременела она от моего тридцатилетнего отца в пятнадцать лет. Я был нежеланным и нелюбимым ей ребенком ровно десять лет и, каждый раз без стука врываясь в родительскую комнату, видел нового любовника, а потом она набрасывалась на меня с криком и сияющими глазками умоляла не говорить ничего отцу. Ненавистный ей, точнее даже им, я жил в этом доме, не получая радость от ругающей меня мамы и избивающего за проступки папы. — Он тяжело вздохнул и с безысходностью во взгляде посмотрел на небо из последних сил, натянуто улыбнулся. Опустив очи, он нервно глотнул, стесняясь своей искренности перед первым встречным, и несмело продолжил: — Я давно хотел быть в семье, которая меня любит, но я не смогу оказаться там завтра, в день своего рождения, даже если с первой же попытки задую все свечки на праздничном торте. Поэтому я прошу тебя: пожалуйста, нарисуй мне свою семью. Что-то было не так в этом аккорде: Лукас, привязанный, будто на корде, смотрел ему в глаза, грустно и покорно, и Тревер вроде радовался его искренности и просьбе, но как-то спорно, ведь, по его мнению, мальчишка заслужил право быть счастливым. — И ты... любишь своих родителей? Или же ненавидишь? — Несмотря на то, что они так жестоки ко мне, я все равно их люблю, — с теплотой отозвался Лукас и мягко улыбнулся. Восхищение. У Тревера не было слов, чтобы описать то, насколько сильно он восхищался мальчишкой. Он взял в руки черную ручку и быстренько изобразил свою семью в самый обычный день. Вышло немного несуразно, но Лукас был рад этой картине, считал ее великолепной, потому что каждая фея широко улыбалась, несмотря на то, что за окном лил дождь. — Вот! — только и успел вымолвить Тревер, как заказчик выхватил листок у него из рук и, любуясь с открытым ртом и сияющими глазами, старался подобрать лучшие фразы для описания, а потом в порыве эмоций прижал творчество к груди, расплывшись в улыбке. И только тогда он заметил несколько синяков на правой руке, видневшихся через оборванную ткань одежды, и спустя пару мгновений ему вспомнился один трогательный стих, название которого он прошептал себе под нос: — <<Уродливый кот>>. — Что? — Нет-нет, ничего. — Он сравнил историю уродливого кота с историей Лукаса и удивился тому, как же сильно они похожи. Признаться, котов он никогда не видел, только статуэтки и изображения в книгах, тем более никогда не сталкивался с похожим на главного героя стихотворения, но это не помешало ему сравнить двух <<персонажей>>. — Спасибо большое! — Всегда пожалуйста! Лукас было развернулся и захотел помчаться домой, но напоследок еще раз благодарно кивнул и спросил: — А ты завтра придешь сюда? — Хм, скорее всего, сюда не приду, но я по работе приеду к вам в деревню реставрировать церковь, поэтому завтра мы можем встретиться еще раз. Завтра ведь твой день рождения, я не ошибаюсь? — исподлобья глядя на Лукаса, хрипло проговорил Тревер. — Как ты узнал?! — он ошалел. — Ты же сам говорил, что завтра твой день рождения, когда рассказывал про семью, забыл, что ли? — удивляясь его краткосрочной памяти и невнимательности, язвительно прошептал мужчина и размял затекшую шею, негромко, но раздражительно хрустя. — Ах, точняк! — стукнул Лукас себя по лбу с довольной улыбкой на губах, а потом подошел к другу и ободряюще похлопал того по спине, кратко закончив свою речь: — Значит, увидимся завтра. — Ты такой мелкий, что я боюсь потерять тебя в толпе. Лукас измерил свой рост рукою и был очень сильно расстроен, когда оказалось, что он едва дотягивает Треверу до пупка, но, лихорадочно кивая, повторял, что точно не потеряется в толпе, наоборот — его будет отчетливо видно. *** Вернувшись домой в хорошем настроении, он как обычно поднялся по лестнице в родительскую комнату, пряча за спиною подарок художника. Он по привычке без стука ворвался и прыгнул, оказавшись точно в середине комнаты рядом с кроватью, где страстно целовались его мать и ее новый любовник, предвкушая чудесный день, проведенный за интересным занятием. Привыкший смеяться в подобные моменты в данную секунду он решил промолчать и лишь слегка пнул незнакомца между ног, после чего послышался громкий крик и удрученный вздох женщины. — Я сделал эту секунду немного интереснее, — радостно воскликнул Лукас и расхохотался на всю комнату, за что получил по голове от пострадавшего и по зубам от матери. — Маргарита, извини, но не сегодня тогда... — прошептал мужчина и, застегнув ремень, поспешил уйти из дому, мысленно проклиная ребенка, что так безжалостно дал ему между ног своей, по его мнению, твердой, точно гранит, ступней. Лукас продолжал истерично смеяться, пока вдруг его мама не поднялась с кравати и не дала ему книгой по голове за то, что он так грубо обошелся с ее любовником. — Ты вообще в своем уме?! — так сказала двадцатишестилетняя женщина с светлыми пышными кудрями, вьющимися до чуть ниже плеч. Бездонные карие глаза со злостью смотрели на мальчика, а заборчик длинных ресниц был окрашен в кромешно-черный цвет. И пусть ее лицо сильно раскраснелось от злости, но по яркости алые губы все равно побеждали — она точно использовала тонны помады, чтобы сделать такой оттенок. Раздулись и ноздри аккуратного маленького курносого носика, и казалось, что вот-вот пойдет пар. Вместо элегантного платья на сей раз на еще не снятое кружевное черное белье она натянула кристально-чистое одеяло. — Кто-то мне говорил, что будет готовить все к празднику. — Да пофиг мне на твой праздник, черт мелкий! Уже одиннадцать лет мне пожить своей жизнью не даешь! Какая же я была дура, что совершила ошибку и родила тебя на свет! А ведь знаешь, я могла жить без этих хлопот: выйти замуж по любви, а не по беремености, жить для себя и делать все то, что мне взбредет в голову! Отгадай, что мне мешает так жить? Верно: ты! — с драконьей яростью прокричала Маргарита и стукнула по стене со всей злости, но вскоре опомнилась и посмотрела, не навредила ли своему шикарному маникюру. Лукас молча вышел из комнаты, предварительно закрыв за собой дверь до щелчка, а потом вытащил из-за спины рисунок. Рисунок счастливой семьи. И улыбнулся сквозь адскую боль в сердце. ❖Конец одиннадцатой главы❖ ❖Продолжение следует…