Сказание об Августе

❖ ❖ ❖ Глава двенадцатая: их первая встреча ❖ ❖ ❖ Это было обычное утро: солнце окрасило некогда синее небо в романтичный розовый оттенок, а его лучи едва согревали жителей деревушки. Тревер весело шагал уже знакомой тропою, как будто не замечая народа вокруг себя, который шептался с недоброжелательным видом. Считая невежественным такое поведение со стороны бескрылых фей, которым он отчаянно стремился помочь, он добежал до входа церкви и остановился перед самой дверью, внимательно разглядывая виды: гранитные стены, возвышавшиеся до самых небес, плиты, аккуратно покрытые золотом, и разные зигзаг, точно ногтем выцарапанный на серебристой ручке двери, — именно эти три вещи привлекали его внимание. В смятении он вошел внутрь, даже не постучавшись, но напоследок осмотрелся, чтобы узнать, не появился ли в толпе его новый друг. — Нет, — потерянно прошептал Тревер себе под нос, заставив народ сильно поволноваться и застыть на месте, точно статуи. Насвистывая веселую мелодию себе под нос, чтобы немного приободриться перед тяжелой работой, он шагнул вперед и предварительно закрыл за собою дверь с тихим, полным страданий и боли скрипом проржавевшего железа. — И не шелохнулся, — промямлила себе под нос беззубая бабушка, рьяно тряся тростью, на что рядом стоящая девушка лишь дрогнула и утвердительно кивнула головою. — Мы, конечно, понимаем, что он старается игнорировать нас, но... почему же он делает это даже без зазрения совести? — раздражительно вторил басом мужчина. А тем временем Тревер из последних сил взобрался вверх по хрупкой и полуразвалившейся лестнице, взял в руки кисточки, а потом решительно принялся за краски, бережно упакованные в пластмассовую коробочку. Выбор его был не огромен — всего лишь пять цветов — синий, белый, черный, красный, желтый, но с их помощью он мог создать другие оттенки и воспроизвести изображение Бога на покрывшейся плесенью стене. ... Снаружи, там, за дверью, светило солнце на полмира, но внутри него — непроглядная темнота, пробирающий до костей холод и нелюбимая ему чуть ли не с рождения сырость. Наверное, это все потому, что люди шептались о нем, и их слухи распространялись куда быстрее, чем почтальоны развозили письма по почтовым ящикам. Продолжалась бы его грусть и дальше, если бы через окно он не услышал несколько заветных слов, пусть и тихих, хриплых, но произнесенных дорогой сердцу феей — феей по имени Лукас: — Я ж говорил, что меня будет видно! — сказал он, вытянувшись в окно звездою и осторожно, чтобы ненароком ничего не испортить, касаясь высокой стены. С трепетом сердца Тревер обернулся и посмотрел на него, пальцем грозя, что пожалуется церковным служителям, но тому было и вовсе до фенечка, только бы вытворить какую-нибудь глупость, да хоть как-то разнообразить свои скучные серые будни. — Ты как сюда забрался? — вдруг спросил он с любопытством и взглянул на мальца таинственно мерцающими в свете лучей очами. — Видишь вон ту самую высокую травинку? — Лукас уверенно указал рукою на стоящее за его спиною высокое растение, а потом умело прыгнул обратно, едва не срывая то своим жутким весом. Радостно махнув одной рукою, потом другой, он потянулся обратно, а уже совсем скоро, буквально через долю секунды, сидел на оконце и по глупой привычке раскачивал левой ногой туда-сюда. — Я профессионал в этом деле, мистер, если ты не заметил! Тревер лишь похлопал ему с лицом, не выражающим совершенно никаких эмоций, чем немного огорчил мальчишку: он, знаете ли, из кожи вон лезет, выпендривается, а им даже не восхищаются, как будто его невероятная ловкость не более чистки зубов нитью. — Хоть бы сделал вид, что тебе понравилось! — озверев, прокричал Лукас и скрестил руки на груди с недовольным взглядом. — Прости, мне в голову пришла мысль, что ты похож на макаку. Поздравляю, в день своего рождения ты стал макакой, — сказал он негромко и рассмеялся во весь голос, но вскоре все же обратился к главному делу и принялся красить дальше. Ловкими и изящными движениями он выводил аккуратные извилистые голубовато-зеленые дорожки, которые неожиданно для наблюдателя преобразовались в рукав кофты, потом еще пару других линий другого цвета — на сей раз это были бледные желтый и каштановый оттенки. В левом ухе его раздалось восторженное <<Вау>>, немного приободрившее его в столь серый и ничем не примечательный день. Он вновь легко взмахнул кистью по едва заметному контуру лица. — Невероятно, — выдал Лукас и устало рухнул на верхнюю ступень лестницы, подперев лицо левой рукою и искоса смотря на творца. Признаться честно, он ему немного завидовал: у него была дружная и счастливая семья, у него было любимое дело, которым он занимался по жизни, у него было все. Но не заметил он самого важного: несмотря на светлый день, в душе его царствовали темнота, холод и сырость, пробирающая до дрожи и мало-помалу разъедающая изнутри. — Везет тебе... — Ха-ха, это мне-то везет? Прийти сюда с кисточкой под надзором недоверчивых бескрылых ради пяти копеек? Ха-ха! Пожалуйста, не смеши мои тапки! — Но я считаю, что здорово заниматься делом, которое действительно нравится! — Ну-ну, а какое же дело нравится тебе? Кем хочешь стать? — не оборачиваясь лицом к собеседницу, насмешливо прошептал он через плечо. — Я... я... у меня нет никаких особых хобби, но я действительно хочу стать... скрипачом! — его голос дрожал, а сердце, казалось, остановилось, и все из-за боязни, что Тревер начнет смеяться над его глупой и несбыточной мечтой. Каково же было его удивление, когда вместо потакания и нотаций он услышал добрые слова: — Я уверен, ты им станешь. — Тревер замялся, но через пару мгновений уверенно продолжил: — Только запомни одно: где-то здесь твоя жизнь, и ты сам должен ее найти. Я ее, к сожалению, так и не нашел. — Не нашел? Даже ты? А где же она спряталась, раз ты ее не нашел? — Просто я не умел по-настоящему мечтать. А ты умеешь, поэтому попытайся ее найти, когда подрастешь. — А как я узнаю, что нашел ее? — мальчик вопросительно посмотрел на своего собеседника, в недоумении почесав затылок и взъерошив блондинистые волосы. — Ты поймешь. У тебя больше не будет заветной мечты. Нет, ты ее не потеряешь. Ты ее исполнишь. — Тревер уверенно улыбнулся и похлопал Лукаса по голове, чем немного разозлил, пробудил дремлющего в подсознании огнедышащего дракона, ибо он не любил подобные нежности и когда трогали его волосы. И он никак не ожидал, что поздним вечером, когда он, сложив руки к уху, точно подушечку, уснет сладким сном, кто-то в тайне возьмет кисть в руки и неряшливо напишет что-то на стене. *** Отряхнувшись ото сна, Тревер увидел весьма забавную картину перед собою: в связи с тем, что он задремал, не смог закончить картину, за что взялся тот самый озорной мальчишка по имени Лукас, несуразного размера левая рука, короткие толстые пальцы... Он прыснул от смеха. А потом, присмотревшись внимательней, он увидел едва заметную на фоне так называемого <<шедевра>> надпись, гласившую: <<Однажды я стану скрепачом, увиряю тебя!>> Настолько глупые ошибки не портили эту добрую фразу, и Тревер даже перестал смеяться, ведь верил в него и в его серьезные намерения. — Ты добьешься этого... я знаю... я верю тебе, Уродливый Кот. А тем временем на улице перешептывался народ: — Рано утром, проснувшись, реставратор смеялся! — с недоумением говорили они, и вскоре эта информация разнеслась по всей округе, чего и следовало ожидать. Но Тревера это нисколько не волновало — по крайней мере, сегодня — ведь он был слишком занят рисованием и новыми заботами, предоставленными назойливым, но очень интересным мальчишкой. Знаете ли, перерисовать корявые черные линии нелегко, совсем нелегко, особенно, если учесть, что за вчерашний день оба художника использовали всю краску, оставили только чуточку. И где-то мимо церкви в этот самый момент проходил Лукас, с гордой осанкой и радостным взглядом. Уверенным шагом он доплелся до лавки и заметил высокую бледно-зеленую травинку, на краю которой сидел довольно странный мальчик, коего забрасывали камнями разных размеров — то тяжелый кинут, то легенький. Как ему удалось понять из гулких криков, два шестнадцатилетних подростка были недовольны тем, что малец отказывался отдавать свои деньги им на пропитание... если можно так сказать. — Слышь, сволочь, ты зашел не в тот район, а теперь плати. Или кради. С тебя причитается бутылка водки или, или, или... вот! Пачка сигарет! Понял, нет? — сказал долговязый шатен, ожесточенно пнув бедного мальчика ногою в бедро. — Ты все понял, нет? — Я не собираюсь вам платить деньги или что-то красть! — это был робкий, но серьезный голос Ника. Он решил бороться за справедливость и твердо встал, исподлобья зло посмотрев на своих не очень-то дружелюбных и милосердных собеседников. Проработанный в его голове план оказался достаточно глупым и несвойственным для его характера: со всей силы он дал врагу по коленям, а когда тот с грохотом упал на землю и беспомощно посмотрел на своего дружка, он стал с лукавой улыбкой на губах дубасить его ногою по животу. Вот такая сладкая месть. Сначала Лукас захотел помочь Нику, но заметил, что тот и сам неплохо справляется даже с двумя противниками, и успокоился. В любом случае, он не хотел лезть в драку против таких взрослых и безбашенных подростков, тем более боялся, что те хорошо развиты в физическом плане, и это его рассмешило. Как только два парня с плачем убежали оттуда, лихорадочно оглядываясь, лишь бы мальчишка не помчался вдогонку, Лукас несмело подошел к своему новому объекту восхищения и стал с интересом разглядывать: глупая прическа, худощавые ноги, угрюмый взгляд, пара крыльев и очень-очень добрые медово-карамельные очи. Ник отпрянул от неожиданности. Сначала. Но потом он вдруг поинтересовался, вздернув густые черные брови: — Тебе что, тоже от меня деньги нужны? — дрожащим голосом вторил он, с фальшивой опаской смотря на Лукаса. — Нет, — сквозь стиснутые зубы протянул Лукас и посмотрел на чистое небо в надежде избежать столкновений с протирающим в нем дырку взглядом. Все это время он находился под надзором и был не в состоянии что-либо спросить или даже сморозить какую-нибудь глупость, потому что в подобных ситуациях он сразу забывал весь алфавит и просто свистел, чтобы хоть чем-то себя занять. Однако, собрав волю в кулак, он уверенным голосом сказал: — Почему те парни к тебе приставали? Ник метнул свою записную книжку, и та вскоре оказалась у Лукаса в руках: болотно-зеленая обложка, белые листки в клетку, разрисованные непонятными цифрами и буквами. Прочитав несколько строчек, он понял, с кем столкнулся и поспешил поклониться, но его остановили следующие слова: — Не надо, — это прозвучало твердо, решительно и достаточно грозно, чтобы Лукас отпрянул и выпрямил спину, показывая свою прекрасную осанку. — Почему это не надо? — Как только все узнают во мне Хранителя, то начнется не пойми что: одни кланяются, вторые вопрошают, а третьи избивают за нелегкую судьбу или чего-то требуют. А все из-за того, что я прихватил с собой эту книгу! — недовольно фыркнул Ник, а потом под удивленным взором Лукаса наклонил голову чуть влево, болезненно сморщившись. — Кстати, а ты, случаем, не знаешь, где реставратор? — Тот крылатый дядечка? — Лукас недоуменно заморгал. — Да. Это мой отец, и я хотел ему передать кое-что. — А ты знаешь, где находится церковь? Так? — получив утвердительный кивок, он продолжил: — В последний раз я видел его там. Можешь сбегать, вдруг еще не ушел. — Ага, спасибо, — кратко поблагодарил собеседника Ник и низко-низко поклонился ему в знак уважения, после чего направился в сторону церкви, стуча невысокими каблучками сапог. Остался Лукас стоять один-одинешенек, пока вдруг в его голову не пришла мудрая мысль: решил он сбегать домой по-быстренькому и забрать со стола рисунок счастливой семьи в надежде, что родители еще не увидели этого неизвестного объекта. Он возвращался. Возвращался в тот дом, где забыли про его день рождения, хотя обещали приготовить праздничный стол, прикупить тортик в кондитерской... Ничего. Сплошные обещания. Но Уродливый кот все равно любил их. Очень сильно. Покорно. *** — Лукас, дорогой, хотел я с тобою поговорить... — отец Лукаса, важный лысый и чуть полноватый мужчина с поседевшими густыми усами, поправил свой смокинг и потуже завязал галстук перед тем, как показать сыну довольно странную по его мнению находку, как он отметил, <<без присмотра валявшуюся на столе рядом с учебниками>>. Его глаза свирепо осязали неуязвимый силуэт, то и дело выполняющий пируэты, а потом он наигранно ласковым и добрым голосом продолжил: — Это твои художества? — Нет, это нарисовал мне мой друг, — хрипло отозвался Лукас, его тон понизился раз эдак в пять или даже шесть, не меньше точно. — Зачем? Что это за корявые уродцы? Зачем ты принес этот ужас в наш дом, Лу? — Это... это не уродцы. Это его семья. Я просто хотел, чтобы он изобразил свою семью в обычный день... — голос звучал все тише и тише, едва слышно, дрожащий огонек костра и то громче шуршал дровами. — А зачем тебе это было нужно? Сзади незаметно подобралась мама Лукаса и с презрением посмотрела на своего сына, легким движением поправив свои золотистые пряди волос, даже не пытаясь остановить разозлившегося не на шутку мужа, что был готов вот-вот сорваться с цепи и наброситься на свое чадо с кулаками или же ремнем. — Я всего лишь хотел увидеть счастливую семью. Которой у меня никогда не было и не будет, — и последняя фраза прозвучала настолько тихо, что никто не услышал его. Он просто хотел быть любимым. Он просто хотел быть счастливым. Он просто хотел оказаться там, за тонкой гранью листа, но покорно стоял, не отходил. ... Со злости отец ударил его ремнем сначала по спине, а потом по плечу... Лукас мог убежать, но он покорно стоял, не отходил. Смотрел он пустыми глазами на небо, на красно-оранжевый в бревнах костер, но вдруг из руки его вырвал отец помятый испачканный листок. Он кинул его в огонь чуть раньше, чем мальчик понял, в чем дело, и было уже поздно принимать меры: вместо улыбок ползли вниз обиженно дуги, а из глаз серых ручьем полились слезы — это стекала так краска по их лицам. Не выдержав боли в груди, Лукас взял и бросился вынимать подарок, голыми руками бревна переворачивая в очаге. Его локти жгло, кровоточили пальцы, но он все равно попытался спасти в костре догоравшее грустью сраженное изображение доброй семьи. Уже было поздно: дымком поднимались осколочки белого листа, его согревая снаружи... снаружи, но не внутри. И, обернувшись к отцу разъяренному, Он вдруг захотел что-то грозно сказать, Но, разревевшись, слезами захлебываясь, Смог лишь подняться и убежать В свою комнату, серую, темную, И в одиночестве там просидеть До утра, светлого, доброго, С мыслью, что лучше б ему умереть. Закрыты глаза, не зализана рана, Но он все равно остается лежать Один на полу, как во тьме непроглядной Веселыми танцами стали плясать Зайчишки прекрасные, солнцем рожденные, Не очень красиво, коряво, смешно, Но так по-родному, светло и по-доброму, Что сразу в груди разливалось тепло... — Тревер? — жалобно вымолвил он, А за окном с фонарем Сидел добрый мальчик по имени Ник, Он в сердце бескрылому фею проник. — Чуть переделанные воспоминания. Их переделал тот, кто был в этой истории, и, несомненно, его имя тебе знакомо, но ты слишком наивна, чтобы увидеть врага в друге, и не отрицай этого факта, за время, что мы провели вместе, я понял, кто ты и что из себя прпдставляешь. ❖Конец двенадцатой главы❖ ❖Продолжение следует…