За пятнадцать дней

Ичиго открыл глаза. Под опухшими веками пекло́, и юноша устало потёр их пальцами без всякого желания знать, по какой именно причине так происходило. Ох, это не едкие слёзы, нет — просто не выспался, вот и всё. Его тело было отключено всё время, проведённое внутри собственной души. Поэтому это было бы глупо — плакать… — В принципе, ничего необычного… — сказал Ичиго так, словно давно разуверился во всякой лояльности Мироздания и прекрасно знал, какое паршивое у того было чувство юмора. Надо было собраться с мыслями. Надо было взять себя в руки. Не стоит придумывать ненужных мотивов и оправданий — пусть это будет неважным и второстепенным. Важно другое, совсем другое. Сегодня контрольная по математике. Класс внеурочно дежурит — это нельзя пропускать, пусть и хочется. Он обещал Чаду пойти с ним в спортзал… У него много дел, чтобы думать об этом… неважном… сильно много дел… В комнате спала темнота. Лишь немного бледного сумеречного света едва пробивалось сквозь оконные занавески. Ичиго думал, что вернулся в реальность глубокой ночью. Однако часы показывали уже четверть седьмого: сегодняшний рассвет оказался донельзя мрачным, окутанный сыростью и низким пасмурным небом. За окном ругались косматые грачи у мусорных баков. Свистел ветер. Надо бы спуститься к семье. Надо бы… Старые половицы скрипнули и слегка прогнулись под замёрзшими босыми ступнями. Юзу, наверное, уже приготовила вкусный горячий завтрак, ведь ей так нравится по-матерински заботиться обо всех в этой безумной семейке. Ей нравится смотреть, когда все за две щеки уплетают её медовые оладьи, а Карин — нравится уплетать. Отец вечно трындит о всякой неважной ерунде, но он весёлый старикашка, не даёт нам молча стучать вилками о тарелки, шутит… а потом катается по полу от того, что у Карин от смеха брызнул с ноздрей чайный фонтан. Они все хорошие. Все родные. Все любимые. Не бросят. Не обманут. Не предадут… Серый поток размышлений прервался на этой меланхоличной ноте, когда Ичиго замер у последней ступеньки. Почему-то в его доме этим утром суетились куда больше, чем обычно. Атмосфера тепла, уюта и поддержки сегодня словно наэлектризовалась, стала сплошным давящим полем волнения и отчуждённости. Юзу оттирала плиту от пригоревшего жира так усердно, словно от этого зависела чья-то жизнь. Отец с кем-то негромко разговаривал на крыльце, слышался приглушённый женский плач. Лишь Карин сидела за общим обеденным столом, нацепив на своё лицо извечную маску непричастности. Она спокойно пила чай, читая газету, будто бы и не замечала вовсе всей этой давящей суеты, что неосязаемой тяжестью ложилась на плечи. — Доброе утро, — без всякого энтузиазма поздоровался Ичиго. И сам удивился тому, насколько же хриплым и уставшим прозвучал его голос. — Что произошло? — Доброе, братик, разве ты не слышал? — тут же откликнулась Юзу; её слова тонким звоном разлетелись по кухне, как трель летнего колокольчика. — Мигалки с сиреной всю ночь спать не давали. — Я… — замялся Ичиго. — Я не слышал… — Не удивительно. Дрых, как ёжик в январе, — беззлобно съязвила Карин, даже не подняв на него взгляда. — Ночью мужика привезли. В аварию попал. Не знаю: то ли пьяный был, то ли ещё что… Переломался весь в фарш, еле дождался наших фельдшеров, а в клинике взял да помер. Вон, его жена стоит за дверью. Плачет — только сегодня утром узнала, — казалось, сестра изо всех сил хотела выглядеть равнодушной. Но эта маска совсем не скрывала её волнение и печали, а даже с точностью наоборот. — На папке лица нет… — затем вздохнула она. — Всю ночь у стола со скальпелем стоял… Ичиго не ответил. Он просто смотрел на сестру, витая в какой-то холодной, космической отстранённости, пока Юзу не поставила перед ним тарелку с овсянкой. — Ичи-нии, ты бледный, — затем взволнованно пискнула она и даже приложила тёплую ладошку к его лбу. — Всё хорошо? — А? А, да… — немного опомнился Ичиго. — Всё в порядке, Юзу… спасибо… Чужое горе постепенно заполнило их дом, как заполняет солёная океанская вода маленький лайнер с незамеченной пробоиной. Женский плач за стеной умолк, но Ичиго всё казалось, словно кто-то всхлипывает и украдкой подвывает от боли — беда этой безвинной женщины почему-то пронизала его душу насквозь, как рыболовный крючок, пусть Ичиго и знал: может быть, рано или поздно она встретит своего непутёвого муженька где-нибудь в Руконгае… Неожиданный прилив горького сочувствия почему-то наталкивал на странные мысли. Ичиго незаметно приложил ладонь к груди. И, наверное, нахмурился ещё сильнее, чем когда-либо прежде. А затем усмехнулся. Может, всё не так уж и плохо у него, как кажется на первый взгляд. Может, это просто коротенький неудачный день в длинной и яркой жизни. И он всегда сможет догнать то, что впереди, и забыть то, что осталось за его спиной. Ведь он жив. И его разбитое сердце всё ещё бьётся...

***

Капли спадали с тяжёлых облаков. Они сыпались на бетонные дома мириадами отвесно и хлёстко. Было темно. Очень темно, чтобы рассмотреть горизонт и необъятные чёрные скопления туч, что оседали на нём, словно холмики сажи в забытом камине. Зангетсу продрог и безвыходно вымок, низко опустив голову, чтобы густой ливень не заливал лицо. — Старик… — сказал он непривычно тихо, будто бы и не надеялся, что дух отзовётся вновь. — Где он, старик? Почему он не слышит меня?.. — Он и не услышит, пока будет так, — Яхве мельком указал подбородком наверх, где облака с гулким громыханием сталкивались друг о друга и изредка слепили нитками молний. — Он слишком расстроен и зол. Пустой поднял на него взгляд, совсем непривычный: в его золотистых радужках, которые в сумраке сверкали, словно огоньки, плескалась смесь непонимания и лёгкой растерянности. Над ними сверкнуло вновь — молния прошибла соседнее здание зубчатым ярким кнутом. Затем в вышине опять прогремело. Зангетсу хотел так много сказать своему боевому соратнику. «Почему ты не остановил меня? Ты знал, что я был неправ с самого начала…» «Почему ты допустил это? А если бы я убил его?» «Почему ты не сказал мне, что я останусь в его памяти предателем? Я ведь так плохо понимаю то, что происходит сейчас…» «Почему, старик, так случается?» «Почему?..» Но Зангетсу смотрел и молчал — водные потоки прибивали чёрный плащ духа к земле, терялись в волосах и оседали каплями на стёклах очков. А тот ведь так не любил подобную погоду: до несносности, до меланхолии. Бесполезно было его обвинять. И позорно сейчас, когда уже всё случилось, предъявлять какие-либо претензии. Он был в таком же положении, что и Пустой. А значит, для чего-то всё это: и ливень, и грозы, и грусть — были нужны. Зангетсу сам был виноват. И больше никто. — Он не зол, — внезапно ответил он, слегка отвернувшись, чтобы не встречаться с тяжёлым взглядом квинси. — Просто ему… ему больно. Я чувствую это. Его отражение в синем окне было мутным от дождя и серым-серым, как пакля. Зангетсу никогда не было так больно. Сколько он себя помнил. Когда его дыру пытались закрыть с помощью Хоугиоку, это было нестерпимо — но он вытерпел. Когда его ранила девчонка из Мира Живых, это было досадно — но он выжил. Когда его запечатали в оковах рейши, это невыносимо его злило — но он высвободился. А сейчас?.. Зангетсу смотрел на своё отражение, замытое струями ледяной воды. Он слегка отвернул ворот косоде и попытался вглядеться — казалось, та самая дыра, которую запечатали десятилетия назад, вновь открылась и зияла в его грудной клетке сквозной кровоточащей раной. Но... но там было пусто. Его кожа была цела, его кости были на месте. Просто было больно. Несносная, невозможная боль выворачивала его внутренности наизнанку и оседала в горле жуткой распирающей горечью. Ичиго. Когда Ичиго не ответил жестокостью на жестокость, не пронзил клинком за предательство и, уходя, даже попросил прощения за то, что влюбился, Зангетсу почувствовал, как его цельно сжирают страдания. Медленно, методично и беспрестанно, словно духовная цепь на заблудшей душе, постепенно изгрызающая сама себя. Его кулак с силой впечатался в бетонную стену, скользкую от воды, и та расцвела тонкой паутинкой трещин. Стало смешно. Стало так смешно от того, что какой-то рыжий парнишка шестнадцати лет заставляет его чувствовать себя так паршиво. Поэтому Зангетсу смеялся. С тонкими безумными нотками, широко растягивая ухмылку и как-то странно, беспомощно всхлипывая. Истерика почти поглотила его, и Пустому было так забавно от того, как всё отвратительно для всех обернулось. — Какого чёрта, Ичиго?! Зачем?! — вдруг неистово выкрикнул он в заболевшее небо, запрокинув голову. Тонкие смешки вырывались из его гортани, но, впрочем, вскоре постепенно угасли. Зангетсу подставлял лицо дождю, пока тот полностью не смыл оскал с его губ, посиневших от холода. А потом… потом просто рухнул на бетон, будто выкорчеванный клён. — Зачем ты принёс эти… дурацкие вафли?.. Зангетсу жалел. Он жалел о том, что совершил, и честно раскаивался, только сейчас понимая, как мерзко хотел поступить. Он так часто говорил Королю о том, что тот слаб. Но на деле Ичиго оказался гораздо сильнее. Пустой ведь сам признал то, что сильные умеют доверять и прощать. И решил попользовать эту силу в таком отвратительном плане, что от себя становилось тошно. — Ты слабак… — шептал он миниатюрным волнам на воде, пока та омывала его щёки и плечи. — Ичиго, ты чёртов слабовольный, доверчивый слабак… Надо было подавить меня, как все говорили, правда?.. А ты… а ты слабак, Ичиго… самый мужественный слабак, которого я когда-либо знал… То «нежное, мягкое и страшное», к которому Зангетсу уже потихонечку начал привыкать, дрожало от холода и сырости, спрятавшись где-то в самых защищённых закоулках души Короля. Оно оказалось таким наивным и почти беззащитным, пусть и умело полностью брать под контроль любые эмоции, мгновенно отключая разум. Среди обиды и одиночества этому странному ощущению совсем не было места… Зангетсу старался как можно тщательнее выкроить это невероятное чувство из того спектра эмоций, что испытывал сейчас Ичиго. И отогреть в своей железной, слегка повреждённой душе, словно новорождённого слепого котёнка…