Пепел Агапе

      Юрию не нужно было долго собираться: он никогда не отличался манией к шоппингу, потому и вещей у него было не много. Ну разве что слабость к животным принтам с вероятностью в 85 процентов заставляла его купить какую-нибудь тряпку, даже если она продавалась на китайском рынке. Плисецкий был теперь довольно обеспечен и мог позволить себе даже дизайнерское барахло, но не такое уж обеспеченное, мягко говоря, прошлое, превратило его в бережливого и вполне себе экономного человека уже в пятнадцать лет.       Виктор в этом плане (как и во многих других аспектах) был абсолютной противоположностью Юрия. Словно обезумев, он с почти девчачьим визгом бежал в магазин, стоило ему увидеть на витрине какую-нибудь тряпку или вещицу, которая понравится. Никифоров покупал это, даже зная наверняка, что по сути своей эта вещь ему в рог не упёрлась. И горы различных ненужностей пылились по шкафам и коробкам днями, неделями, месяцами, а порой даже годами. Но Виктора этот факт не волновал никогда, и он, как цыганка Аза, таскал за собой весь свой картонный «табор» в любую точку планеты, в которой оказывался. Ну, а вдруг пригодится?       Они стояли почти плечом к плечу, наблюдая, как грузчики выносят из отеля коробки одну за одной. Никифоров помалкивал, Юрий диалога тоже не начинал. В полной тишине они оба следили за движением в коридоре. Кацуки с ними не было — с самого раннего утра его как ветром сдуло. Куда он смылся, ничего никому не сказав — было неизвестно. Виктор тяжело вздохнул. — Что, не хочешь ехать? — как будто невзначай осведомился Юрий, скрестив руки на груди и даже не поглядев на своего теперь уже тренера. — Эх, ну когда ж теперь поем я такой кацудон, — заныл, как подросток, Никифоров. — Так вкусно-о-о.       Плисецкий поджал губу. Ты специально, что ли, гад такой?! — Котлету по-киевски жуй. Ничем не хуже, — буркнул он в ответ. Виктор поглядел на него, но ничего не сказал.       Стойкое ощущение того, что разговор, как и в прошлый раз, шел совсем не о мясе, овладевало обоими. Юрий знал наверняка, что этот козел безрогий хочет остаться здесь совсем не из-за котлетосов и прочих вкусняшек. Ведь он прекрасно видел ЭТО…       Когда Виктор объявлял, что в мини-состязании побеждает Плисецкий, Юрий пристально смотрел на него, не моргая. И он не мог не заметить, как Никифоров и Кацуки обмениваются такими взглядами, что их можно было бы принять за Ромео и Джульетту в театральной постановке. Плисецкого начало тошнить, и он сжал кулаки, которые от нахлынувшей ярости стали горячими. Господи, как же ему хотелось засветить аперкотом в жбан Виктору, а потом разорвать на куски Кацуки, вырвать его узенькие азиатские глазки. Но он стоял молча, и лицо его оставалось абсолютно непроницаемым. Он победил, и Никифоров обязан предоставить ему заслуженную награду. Без всяких пререканий. Впрочем, их и не было. — Юрио, может, всё-таки останетесь? Здесь ведь тоже можно неплохо тренироваться, а?       Сестрица Кацуки снова нарисовалась перед Виктором и Юрием в который раз за это утро. Она маячила и маячила перед глазами, не упуская любую возможность попричитать, что «хости дарагия» уезжают, что они ей «какрадные», что она уже к ним так привыкла. Разумеется, весь этот словесный понос сопровождался обязательным тисканьем Плисецкого за все приличные места. Нда, а японцы всё-таки разные… — Нет, — категорично в очередной раз ответил Юрий. — У нас самолет через два часа.       Девушка поникла и ушла наверх, что-то бормоча под нос, не забыв перед этим, конечно, потрепать Плисецкого за щеку. Вот привязалась, окаянная. — Неужели тебе здесь так не понравилось? — Виктор впервые за это утро усмехнулся. — Мне родина как-то милее, знаешь. Я же не предатель какой-нибудь…       Никифоров улыбнулся и покачал головой. Ну-ну, понятно, в чей огородик этот булыжник прилетел. — Надо такси вызвать, — Плисецкий посмотрел на часы в телефоне. — Рано еще, — зевнул Виктор, прикрывая рот изящной ладонью. — Нам еще регистрацию проходить, забыл? — цокнул языком Юрий. — Не-е, я сейчас не поеду, — снова покачал головой тренер. — В терминале скучно.       «Ага, здесь прям веселое кабаре». Плисецкий хмыкнул. Он прекрасно знает, что этот прохвост ждет ЕГО. А япошки всё нет и нет, и Виктор явно будет тянуть до последнего. Куда же всё-таки пропал поросенок? Как-то это на него не очень похоже. Хотя, наоборот — рыдает, небось, где-нибудь в тишине, прижав к телу коленки и обхватив их кривыми ручонками. Да, по-любому так и есть. — Пойду-ка я поем, — Никифоров встал на носочки и потянулся. Он был похож в этот момент на большого ленивого кота.       Юрий закатил глаза. — Только не говори, что будешь… — Кацудончик, я иду к тебе! — нараспев воскликнул Виктор и умчался так быстро, что за ним только пыль столбом не поднялась. — Кацудончик… — с отвращением повторил Плисецкий. — Так только этого узкоглазого в койке…       Он замер, не закончив фразу, и глаза его широко распахнулись. Нет, ему, конечно, приходила в голову мысль о том, что между этими двоими существует сильное притяжение, глубокая симпатия, но… Кацуки смог вчера выразить в своих движениях Эроса. Не без косяков, немного коряво, но он передавал в танце сексуальность. А что, если это неспроста? Откуда в нем могли взяться эти намеки на эротизм, дерзость, возбуждение, загадочность? Неужели?.. — Ты спал с ним, — прошептал Юрий, обращаясь к тому, кто ушел еще пять минут назад. — Ты трахал его… Как же я сразу не понял?..       В ушах звон, такой сильный, что Плисецкий обхватил голову руками, прижимая вспотевшие ладони к вискам. Мир крошился, осыпался, превращался в пыль. Нет, этого не может быть, этого не должно быть! Как?! Почему, почему, почему?! Дышать становилось трудно, воздуха не хватало. Сердце сначала бьется быстрее, в глазах темнеет. Пульс замедляется, ноги подкашиваются, и сознание покидает тело. С глухим звуком удара Юрий падает на пол. *** — Юра? Юра, ты слышишь меня? Юра, очнись?!       Он открывает глаза и видит встревоженное лицо Виктора. Длинные тонкие пальцы обхватили лицо Плисецкого. Голова болит. — Не трогай… — прошептал Юрий, снова закрывая глаза. — Что ты такое говоришь, дурья башка? — возмущенно спросил Никифоров, подходя сбоку и продевая руки под спиной и коленями Плисецкого. Рывок — и он поднимает Юрия, прижимая к себе и неся в комнату. Голова Плисецкого непроизвольно запрокинулась назад. — Отпусти меня… Я сам… пойду… — Да молчи уже, — кажется, Никифорова начинает раздражать это подростковое упрямство. — Тебе к врачу надо. — Нет, не надо, — Юрий попытался приподняться и всё-таки высвободиться из этого «захвата», но не успел — Виктор уже сам мягко опустил его на постель, снова заглянув ему в глаза. Он провел рукавом юката, которую всё еще носил, под носом у Плисецкого, и тот увидел темное пятно. Неужели нос разбил? Да ладно, такое совпадение — это просто смешно. — Только не говори, что я шнобель расквасил, — ворчливо выдает Плисецкий, и Виктор отрицательно мотает головой. — Ты набок упал. Просто из носа потекло немного, — он слегка улыбнулся. — Как же ты меня напугал…       Юрий выдохнул с облегчением, но с возвращением сознания прошлые мысли снова ворвались в мозг. Виктор. Спал. С Кацуки. Он сделал это с ним. Эти пидоры были вместе.       Он хотел убить Никифорова на месте. В душе был просто вулкан, и он сейчас извергался, выбрасывая в воздух пыль, пепел, лаву — всё, что могло-уничтожать живое вокруг. Но… внешне не произошло ничего. В последний момент Юрий смог взять себя в руки. Он не должен показывать, что знает, не должен срываться. У него есть план. И в этот план не входит ссора с Виктором сейчас. — Сколько времени? — резко и серьезно спросил Плисецкий, и Никифоров поглядел на часы, стоящие на небольшой тумбе. — Без пяти два. — Вызывай такси. — Нет. — Почему? — Я уже вызвал врача. — Вызывай такси, я сказал. — Мы никуда не едем. — ВЫЗЫВАЙ ГРЕБАНОЕ ТАКСИ! БЫСТРО!       Юрий резко сел, в глазах снова потемнело, но он всё равно зло взирал на Виктора. Тот, в свою очередь, обреченно выдохнул и, несколько раз ткнув в экран, приложил телефон к уху, неохотно заговорив и уточняя в справочном номер службы такси. *** Они прошли регистрацию. Через пятнадцать минут должны объявить, что пора пройти к самолету. Юрий топтался на месте, сунув руки в карманы и отстукивая пяткой только ему одному известный ритм. Виктор только что забрал свои документы, поблагодарив девушку за стойкой и лучезарно ей улыбнувшись. И как только он собирался подойти к Плисецкому, громкий окрик разорвал зал аэропорта. — Виктор!       Плисецкий повернулся, отчего подошвы его кедов противно скрипнули по до блеска надраенному полу. Никифоров тоже устремил свой взор в сторону окликнувшего его.       Кацуки бежал по залу, запыхавшись и глядя на Виктора. Какой-то бумажный пакет болтался на его руке из стороны в сторону. «Что это за хрень?» — промелькнуло в голове у Юрия, и он нахмурился. Где пропадал этот хряк весь день и почему явился теперь?       Плисецкий перевел взгляд на Никифорова и увидел, словно в замедленной съемке, как счастливая улыбка озарила его лицо. Чёрт, чёрт, чёрт! Неужели этот придурок действительно влюблен в япошку?! Юрий сжал кулаки до хруста костяшек пальцев, закусил губу до крови, но не сделал и шага в сторону этих двоих. Он должен держаться, должен выглядеть так, будто его всё происходящее вообще не колышет. Он вставил в уши наушники и попытался отвернуться, но почему-то не смог. «Далеко-далеко Беззаботные дни. Я смотрю, как легко Исчезают они…».       Это была единственная русская песня в его трек-листе. Он услышал ее впервые так давно, что уже и сам не помнил, когда. Отец включил ее чисто случайно. Обычно Юрию не нравилась музыка, которую слушал его папаша. Но эта песня сразу же запала ему в душу и никак не отпускала. «Слышу я тишину, Что молчит в тишине. Вижу мир да войну, Грею ночь на огне…».       Юри протягивает пакет Виктору, тот с легким удивлением принимает его и заглядывает внутрь, извлекая из него толстенную книгу. Юрий непроизвольно прищуривается, всматриваясь в подарок. Это фотоальбом. Дурацкого розовато-коричневого цвета, с надписью с завитушками на обложке. Никифоров листает страницы, и улыбка его становится все нежнее, всё теплее, всё… грустнее? «Я — дорога…».       Он всё-таки развернулся и пошел к выходу на полосу, заметив, что люди устремились туда. Сам не зная, почему, он решил, что этих двоих не разлучить. Слишком крепко они сплелись друг с другом. Сплелись. Мысль о том, что у Кацуки и Никифорова был секс, снова привнесла долю омерзения. Он ускорил шаг. — Собрался уехать без тренера?       Держа в одной руке тот самый бумажный пакет, Никифоров положил другую на плечо Плисецкого. Юрий обернулся, вынимая наушники и поглядев на Виктора, который стоял чуть позади, улыбаясь одними уголками губ. — Я же не виноват, что тренер такой тормоз, — хмыкнул Юрий в ответ. — Шевели булками, нашу посадку объявили.       Никифоров усмехнулся, а Плисецкий боковым зрением увидел, что Кацуки всё еще стоит посреди зала, и по щекам его катятся слезы. Ну, каково тебе побывать в чужой шкуре?       Они летят уже полтора часа. Юрий ощутил что-то тяжелое на себе и открыл глаза. Виктор спал, положив голову на плечо своего нового подопечного. «Далеко-далеко, Где ни зла, ни беды, Ты дала мне воды, Я нырнул глубоко…». Юрий улыбнулся. — Не всё так просто, господин тренер… *** — Вот он. Это мой пацан. Весь в отца, видали?!       Мужики за столом согласно кивают. Вряд ли они действительно что-то нормально осознают сейчас, но какое это имеет значение? Это же Лёха Плисецкий сказал. А всё, что он говорит — это стопудняк. Кнеш, ведь он всегда отвечает за базар.       Юра морщится и пытается отойти, ведь запах перегара настолько силен, что, наверное, на городской свалке так не смердит, как здесь. Мальчик делает крохотный шажок в сторону, но отец рывком пододвигает его обратно к себе. — Ты куда? — Я… мне… — он пытается придумать причину уйти отсюда сию же минуту. — Чего ты мямлишь? Нормально говори!       Собутыльники Лёхи посмеиваются, смотря на белобрысого пятилетку. Что бы там не говорил хозяин квартиры, а сынок его очень уж на девочку смахивает. Но в лицо этого Лёхе никто не скажет. Не только из уважения — кости целыми сохранить тоже хочется, ведь почти каждый из собравшихся «друзей» не понаслышке знал, каков на вкус кулак Плисецкого-старшего. — Я на тренировку… — почти шепчет Юра, и в следующее же мгновение раздается звон, и тарелка с закуской подскакивает на столе от удара узловатым кулаком. — ЧЁ ТЫ СКАЗАЛ?!       Лёха вскакивает, и табурет, на котором он сидел, падает назад с грохотом. Мужики за столом вздрагивают от неожиданности, вытаращив пьяные красные глаза на собутыльника. А тот огромной горой нависает над мальчонкой, который, напротив, съежился так, будто хотел стать муравьем и сбежать через щель в полу. — Ты чё, ходишь туда?! — прорычал Плисецкий-старший, брызжа слюной и краснея еще больше, теперь уже не только от алкоголя, но и от гнева.       Лёха выпрямляется и, отвернувшись и громко топая, хватает Юру за руку, больно сдавив толстыми пальцами худенькое детское запястье, и словно тряпичную куклу, дёргает сына за собой. — Где эта тварь? ГДЕ?!       Широкими шагами Плисецкий, как бульдозер снося всё на своем пути, выходит на морозную улицу. Двор на окраине города почти пустой, лишь где-то вдалеке сосед паркуется на старенькой «Ладе». — Папа, мне больно! — пискнул Юра, но отец только грозно зыркнул на него, оскалившись почти по-звериному.       Мальчик уже не чувствовал ладонь, ему приходилось бежать за широко шагающим отцом. И, может, это было бы не так трудно, но если отец шел по заснеженному двору в сланцах, то Юре пришлось бежать практически босыми ногами, потому что тонкие носочки нисколько не спасали от холода. — Па…       Юра чувствует, как слезятся глаза от холода, от боли в запястье, от того, что ноги касаются всякого мусора, валяющегося на снегу, да и в принципе холодной земли. Он хочет вырваться и сбежать, но это невозможно, да и духу не хватает. — Юра?       Знакомый голос. Мама стоит посреди двора и ошарашенно наблюдает за происходящим, стоя, как вкопанная. — Пришла, сука?!       Плисецкий-старший тоже услышал голос жены и сменил направление, стремительно приближаясь к ней. Юра споткнулся и проехался коленками по заснеженной тропинке, но отцу плевать. Как тряпку, он дернул его за руку вверх, поднимая, и мальчику снова пришлось бежать следом за отцом, несмотря на обжигающую боль. — Что ты делаешь?!       Женщина подбежала к мужу и, не без труда отняв ладонь Лёхи от руки сына, подхватила мальчика и прижала к себе. — Зачем ты вытащил Юру на улицу?! Да еще и босиком!       Юра инстинктивно обнял мать за шею. Его сердце билось, как у пойманной птицы. Но, похоже, плохое еще совсем не закончилось…       Плисецкий толкнул жену обеими руками, и она, не сумев удержать равновесие, упала, при этом крепче обняв сына, чтобы он не ударился. Это у нее получилось, но муж сразу подбежал к ней и, наклонившись, схватил за горло, стискивая пальцы и прорычав: — Я же сказал тебе, блять!.. — Лёша… — прохрипела женщина, а потом перевела взгляд на сына, легонько отпихнув его. — Юра… уходи… — На меня смотри, сука!       Свободной рукой Плисецкий ударил жену по лицу. — Пидораса из пацана делаешь, тварь?! — он сильнее сжал ее горло. — Совсем охуела?!       Женщина вцепилась руками в ладонь мужа, пытаясь разжать его пальцы, и задергалась на снегу под ним, задыхаясь. Юра уже поднялся на ноги и стоял в паре метров от родителей, молча плача и цепенея от страха. — Уходи… — прохрипела мама, слезящимися глазами снова посмотрев на сына. — Скорее!..       Мальчик сжал кулаки, всхлипнул и, дернувшись, побежал со двора так быстро, как мог. Сердце в груди выстукивало степ с ускорением. *** — Что ты сказал?       Виктор удивленно хлопает глазами, глядя сверху вниз на Юрия. — Чё слышал. Я буду жить с тобой.       С пару секунд Никифоров, растерявшись, молчал, а потом отрицательно замотал головой. — Нет. Нет, нет и нет. Это исключено. — Ты не понял, Витюша, - Юрий специально произнес имя тренера в уменьшительно-ласкательной форме, но при этом таким тоном, словно это он был старше Никифорова на двенадцать лет, а не наоборот. — Это был не вопрос.       Виктор рассмеялся. — Нет, ты, верно, шутишь. Мы никак не можем жить под одной крышей вдвоем. Ты вообще представляешь, что начнется? Какие сплетни про нас пойдут? — Насрать. Я уже вызвал такси до твоей хаты. — Ты не знаешь, где я живу. — Так уверен? — Плисецкий нагло скалится. Молчание. — Яков? — спрашивает Виктор, обреченно глядя на Юрия. — Страйк, Витюша, — кажется, нахальную улыбку на лице «Русской Феи» никаким ластиком не стереть. — Я не могу. Это противозаконно. — Ну почему же? Есть один вариант… — Плисецкий потер подбородок, делая вид, что задумался.       Никифоров с подозрением поднял бровь. — Это какой, интересно знать?       Юрий смотрит на Виктора, и тот замечает в его зеленых глазах блестящие искорки. Только вот блеск этот недобрый, с чертовщинкой. — Ты станешь моим опекуном.