Пепел Агапе

— Мама? — Что, мой родной? — Нет… ничего…       Юра снова закрывает глаза, покрепче обняв мамины коленки и прижимаясь к ним розоватой щекой. Она здесь, всё хорошо. Наталья гладит сына по светлым, как у нее, волосам, ласково улыбаясь. Как же он всё-таки похож на нее: те же глаза, те же губы, те же длинные ресницы. Маленькая копия, маленькое сокровище. Так хочется обнять его, закрывая от бед и невзгод, а потом бежать вместе с ним и взлететь высоко-высоко, чтобы показать своей кровиночке весь этот большой и прекрасный мир. Юрочке семь, его жизнь только начинается.       Она могла жалеть о многом. Она сделала немало ошибок, хоть и живет на свете только двадцать пять лет. Но об одном она не жалела никогда — о том, что в свой восемнадцатый день рождения она, плача от счастья, прижала к своей груди маленькую, но вместе с тем огромную радость, которая сегодня впервые вдохнула воздух крохотным носиком-пуговкой. Юра стал ее подарком. Их день рождения был в одну и ту же дату, и Наташа с тех самых пор забыла о том, что это и ее праздник тоже. Впрочем, это все-таки был ее день. Особенно она ощутила это, когда сынок подошел к ней, жутко стесняясь и краснея, и протянул ей открытку, коряво нарисованную нежной детской рукой. Наташе никогда в жизни не дарили ничего милее. — Ма? — Ммм? Что такое? — Расскажи про птичку? — сонно просит Юра.       Наташа улыбается. — Ты же знаешь эту сказку. — Ну ма!..       Она снова поглаживает сына по светлой макушке. — Ну хорошо, — женщина глубоко вздохнула и начала рассказывать сказку, которую ее сын слышал от нее уже много-много раз: — Когда весна была в самом разгаре, и все парки и сады цвели пышным цветом, появилась на свет птичка, и звали ее Ю. Однажды она увидела в ручейке свое отражение и очень удивилась. «Какая я красивая, — сказала Ю. — Наверное, во мне есть что-то особенное. Не зря же мои перышки яркие, как солнышко!». Старый ворон, который сидел неподалеку на ветке дуба, услышав это, стал насмехаться над Ю. «Что в тебе особенного? — сказал он. — Я сегодня таких видел штук пять, не меньше». «Как же так? — удивилась Ю. — Разве таких, как я, много?». Старый ворон сначала помолчал, но потом сказал, подумав: «Если хочешь быть особенной — сделай что-то особенное. Иначе останешься простой канарейкой».       Наташа замолчала и поглядела вниз. Юра крепко спал, не дослушав сказку. Не удивительно, ведь он очень устал. Он так старался на тренировке, словно от этого зависела его жизнь. А мама с улыбкой смотрела на сына, и гордость согревала ее сердце. Её Юра необыкновенный. Он особенный, и в этом не было никаких сомнений… *** — …Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшей рабе твоей Наталье и сотвори ей вечную память…       Юре почти десять, но он ощущает себя старше. Он резко перешагнул, сделал рывок через года, и теперь он совсем не по-детски смотрел на бледное лицо самого дорогого для него человека. Ее глаза закрылись, теперь уже навсегда. Он больше не увидит этих зеленых глаз. Она больше никогда не обнимает его, не скажет, что всё будет хорошо, не приклеит пластырь на его разбитую в который раз коленку. Он никогда больше не услышит, как она смеется, не попробует сырный суп, который так нравился им обоим. Она никогда не приобнимет его в автобусе, когда Юра почти заснет после тренировки, не пожурит его за расстегнутую куртку в ветренный день. Он потерял ее. Навсегда. А она ушла так тихо и незаметно, не успев сказать «Прощай». *** — Почему ты никогда не говорил мне об этом? — А зачем?       Виктор промолчал. Они сидели на диване в квартире Никифорова, и впервые пятикратному чемпиону было действительно нечего ответить. Действительно, разве были у Юрия причины сказать ему о том, что он, по сути, сирота? Виктор искал мысленно хоть одну, но так и не смог найти. И теперь легкая грусть окутала его, делая предложение Юрия не таким уж абсурдным в глазах Никифорова. — И давно его прав лишили? — он всё-таки нарушил становившуюся неловкой тишину. — Через полгода. Когда мамы не стало, к нам нагрянула инспекция. Делали предупреждения ему, требовали перестать бухать…       Виктор с шумом выдохнул, проводя ладонью по пепельным волосам и закрывая глаза. — Ты действительно этого хочешь?       Юрий хмыкнул. — Не хотел бы — не просил бы. — Думаешь, Яков не обидится? Всё-таки почти шесть лет… — Если правильно подать, то еще и рад будет, — кивнул Плисецкий. — Это же ты, сам Виктор Никифоров. Не бомжара со двора, — он усмехнулся.       Губы Виктора тронула легкая улыбка. — Ну спасибо за сравнение. — Да подавись, — Плисецкий ухмыльнулся.       Никифоров поднялся на ноги и пошел на кухню. Остановившись в дверях, он обернулся и, ткнув в сторону Юрия пальцем, оскалился в улыбке: — Только не воображай, что я буду делать тебе поблажки на тренировках… сынуля!       Виктор со смехом скрылся из вида, а Плисецкий закашлялся, от неожиданности подавившись собственной слюной. Ударив себя пару раз кулаком в грудь, он выдавил: — Ч-чего?! Какой я тебе нах сынуля?! — Не выражаться при папке! — крикнули из кухни, и Юрий, закатив глаза, откинулся на спинку дивана: — Идиота кусок… ***       Вечер опустился на город, зажигая на небе яркие звезды. Виктор почему-то решил сегодня приготовить ужин самостоятельно, и, к удивлению Юрия, получилось у него это довольно неплохо. Никифоров пытался выглядеть веселым, как обычно, но все же не раз Плисецкий замечал в те моменты, когда Виктор думал, что его не видят, грусть на красивом лице чемпиона. Он часто поглядывал в окно, печально вздыхая, а потом опускал голову, продолжая помешивать макароны в кастрюле — он готовил карбонару. Плисецкий в такие моменты уходил обратно в зал и шаркал по нему тапками, изучая обстановку и различные вещицы на столике, в шкафу — словом, изучал территорию. Квартира Виктора была обставлена и отделана со вкусом — вполне очевидно, что здесь поработал дизайнер. Всё было выполнено в приятных теплых тонах и выглядело довольно современно, хоть и по-домашнему уютно.       Юрий не сомневался — Виктор думает о нем, об этом япошке, оставшимся теперь далеко за тысячи километров. Это неимоверно злило Плисецкого, но отступать теперь он был не намерен. Последний шанс он «давал» им в аэропорту, действительно собравшись улететь без Никифорова, но тот сам догнал его. Знал ли Виктор, что он делает, в тот момент? Понимал ли, что сейчас ему придется покинуть так полюбившуюся ему Японию и… возлюбленного? Ведь Кацуки выглядел подавленным и разбитым, да и сам Никифоров, похоже, колебался до последнего. Что, что же происходит в твоей голове, Виктор? Почему ты так странно себя ведешь? — Ответа не было, и это бесило Юрия еще больше.       Они сидели друг напротив друга, и Плисецкий видел, как лениво ковыряет Никифоров в тарелке. «Что, не хватает своего кацудончика?» — Юрий непроизвольно поморщился. — Ты заболел, что ли? — небрежно бросил он, отправляя в рот вилку с пастой. — Что? — встрепенулся Виктор, тряхнув челкой и поднимая взгляд на подопечного. — Чё не ешь? — Плисецкий кивнул на тарелку. Никифоров улыбнулся. — Что-то аппетита нет. Наверное, после самолета еще не отошел. «Пиздишь, как дышишь», — недовольно подумал Юрий, но на лице его не отразилось ничего. Что-то промычав, он продолжил ужинать. Настроение было испорчено. Ничего толком не получалось. Конечно, Виктор уже разбрасывается шуточками об отцовстве, но ведь он так необязателен, что уже завтра может отказаться. Нельзя затягивать с этим, нужно что-то придумать. А для начала удостовериться в принятом решении. — Так ты все-таки согласен? — Плисецкий продолжает поддерживать нарочито-безразличный образ. — О чем ты? — Виктор делает глоток сока и слегка недоуменно приподнимает бровь. — Насчет опекунства. Никифоров взял кусочек сыра и, откусив половину и неторопливо жуя, посмотрел в сторону и с сомнением произнес: — Я должен подумать. — Чего тут думать? — Юрий нахмурился, сильнее сжав вилку в ладони. — Ничего же особенного не прошу! — Это большая ответственность, — покачал головой Виктор. — Это ведь не рыбку завести. Хотя… ты же котенок, — он слегка улыбнулся. — Хорош меня так называть, не увиливай, — Плисецкий продолжал напирать. — Я не увиливаю. Я уже сказал — мне надо подумать. — И долго думать будешь? — раздражение стремительно достигало пика и постепенно начало выплескиваться из Юрия. Какого черта? — Не знаю, — Виктор повел плечом и все-таки начал есть пасту.       Плисецкому так и хотелось перевернуть стол и выйти из комнаты. Но он сдержался, и только костяшки его сжатых кулаков побелели. Стало совершенно очевидно — Никифоров будет оттягивать момент ответа до последнего. Так у него будет причина не жить с Плисецким под одной крышей. Неужели его это так заботит? Конечно, журналисты часто преследуют Виктора, но вряд ли они узнают, что он живет с другим фигуристом. Или всё же узнают? Что же будет тогда? — Вот скажи, что во мне не так? Никифоров непонимающе смотрит Юрию в глаза. — В смысле? Плисецкий закусил губу. Ему до смерти не хотелось говорить этого, но сил сдержать эмоции уже просто не было. — Думаешь, я не вижу? Сидишь как в воду опущенный, пытаешься через силу лыбу тянуть. Хочешь назад к этому узкоглазому, а со мной рядом и сидеть не хочется! Почему же ты тогда с ним не остался?!       Виктор молча слушал эту тираду на повышенных тонах. Он выглядел немного растерянно, но в целом держался неплохо. Дождавшись, когда Плисецкого, наконец, «прорвет», он положил вилку на салфетку и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди и, прикрыв глаза, спокойно и веско заговорил: — За кого ты меня принимаешь? Я, конечно, бываю забывчив и импульсивен. Я признаю свою вину в том, что не сдержал данное тебе обещание. Однако, я как взрослый человек в состоянии нести ответственность за свои ошибки.       Юрий поднялся и, опираясь ладонями о стол, наклонился вперед, нависая тенью над Виктором. — Так значит, я — ошибка? Досадное недоразумение в твоем списке дел?! Да?! Никифоров даже не моргнул, продолжая смотреть в зеленые глаза. — Я такого не говорил. — Но подумал! — рявкнул Плисецкий. — А ты у нас не только вегетарианец, но и экстрасенс? — Виктор усмехнулся.       Юрий зарычал, выпрямляясь и поднял голову вверх, проводя ладонями по своему лицу и отчаянно простонав: — Почему ты просто не признаешься, что влюблен в япошку?! — выдал он устало и измученно.       Похоже, этого Виктор никак не ожидал услышать. Теперь он действительно выглядел удивленным. — Что ты сказал? — Что слышал!       Никифоров встал из-за стола. — С чего вдруг такие выводы? — спросил он необычно серьезно. — Ага! — Юрий ткнул пальцем в грудь тренера. — Занервничал?! Значит, я прав! Я всё вижу! Все эти ваши переглядки, разговорчики сопливые, альбомы дурацкие! Разве так себя ведут тренер и ученик? Разве так себя мужики-натуралы ведут?!       Виктор слегка нахмурился. — Что, снова ударишь меня? — Кто бы говорил, — поморщился Никифоров. Очевидно, вспомнил, как кулак ученика встретился на большой скорости с его носом. — Если бы я тебя не знал, Юра, я бы подумал, что ты ревнуешь. — Да нахер надо тебя ревновать! — выкрикнул Плисецкий. — Да неужели? — издевательски хмыкнул Виктор. — Сто пудов! — Ну давай проверим…       Не дожидаясь ответа, Виктор обхватил прохладными пальцами лицо Юрия и, склонив голову, прильнул к его губам своими, сразу же скользнув проворным языком в его рот и начав там хозяйничать. Плисецкий стоял, как громом пораженный, широко распахнув изумрудно-зеленые глаза. Сердце замерло в груди, дыхание вообще прервалось. Он не мог поверить в то, что это происходит, мозг как будто отключился. Он не отвечал на поцелуй, но и не не нашел в себе силы сопротивляться. В этот самый момент он был как манекен. А язык Виктора так и скользил по его языку, касался бархатистой поверхности нёба, ласкал чуть обветренные мальчишеские губы… — Не рановато ли думать о таком?       Никифоров отстранился, но не убрал рук с лица Плисецкого, прошептав ему это в губы. — Я-то думал…       Наконец, мозг Юрия заработал в полную силу, он толкнул Виктора в грудь. — ЧЕГО ТЫ ТАМ ДУМАЛ?! КАКОГО ХЕРА?! Никифоров чуть взлохматил пальцами свою чёлку и тряхнул головой, сунув руки в карманы, как это обычно делал тот, что сейчас стоял напротив. — Юра, я не такой дурак, как тебе могло показаться. Я всё понимаю — подростковый возраст, гормоны играют, желания путаются. Ты должен понять, что на самом деле я тебе не нужен. Это всё… — ЗАТКНИСЬ! — Плисецкий ускоренно дышал, злобно воззрившись на Виктора. — Заткнись! Чё ты несешь?! Нафиг ты мне не нужен! Я не такой, как вы, сраные извращенцы! Не такой, ясно тебе! А если бы даже и был — не нужен мне такой мудила!       Виктор выслушивал все оскорбления с поразительным спокойствием. В этот момент он действительно выглядел как тот, кто способен отвечать за свои поступки. Вскоре Юрий выплеснул большую часть своих эмоций и, как воздушный шарик, «сдулся», снова опустившись на сиденье стула и закрыв лицо руками.       Никифоров подошел к нему и, присев на корточки, убрал ладони от лица Плисецкого, ласково улыбнувшись ему и заглянув в глаза. — Ты любишь меня? — негромко спросил он. Юрий смотрел в упор на Виктора. Секунда, две, три… — Нет, — прошептал он и сам не поверил в то, что сказал. ***       Виктор лежал, глядя в темноту, выхватывая взглядом очертания люстры под потолком спальни. Он не знал наверняка, но думал, что Юрий, который отказался поменяться местами с Никифоровым, спит на диване в зале. Сколько времени, Виктору было все равно. Сон никак не хотел приходить к мужчине. Мысли бесконечным потоком прибывали в его голову одна за одной. Самые разные, и все они приводили Никифорова в замешательство. Зачем он поцеловал Юрия? Что он на самом деле хотел проверить, доказать, и кому? Плисецкому? Или… себе? Парень сказал, что Виктор влюблен в Юри. Но так ли это? И почему на самом деле Юрия это так волнует?       Влюблен. Никифоров не знал наверняка, можно ли чувство, которое он испытывал, назвать любовью. Его действительно необъяснимо сильно влекло к робкому японцу. Он чувствовал жгучую боль, прощаясь с ним, и тоска сжимала его сердце. Но любовь ли это?..       Вопросов было всё больше. Ответы на них не находились. — Что же ты делаешь, Витя?..