Пепел Агапе

      Наконец-то он мог расслабиться. Юри с облегчением выдохнул и сел чуть пониже, чтоб вода в источнике окутала его ключицы и плечи. Сегодня он тренировался весь день. Виктор не дает ему выдохнуть. И что такое произошло с Никифоровым, что теперь чаще всего от него только и слышно, что о новой программе, гран-при и возвращении в форму? Кацуки был немного разочарован, ведь он ждал больше нежности от того, кто мог заставить трепетать его сердце одним лишь взглядом. Он должен поговорить с Виктором, вот только… отдохнет немного. — Что, кацудончик, измотался?       Юри от неожиданности подскочил, вода с громким плеском пошла небольшими волнами вокруг него. Когда японец повернул голову налево, он с облегчением выдохнул. Виктор сидел в метре от него и с беззаботной улыбкой наблюдал за тем, как Кацуки постепенно успокаивается. — Я, конечно, не молодею, но вроде не такой я страшный, ммм?       После этих слов Юри отчего-то стало стыдно. Он немного покраснел, а потом выдавил: — Ну что ты, я вовсе не поэтому… Просто ты так неожиданно появился…       Никифоров, все также улыбаясь, подсел поближе. — Тебе уже пора привыкнуть к тому, что я здесь, — прошептал он, легко касаясь губами мочки уха Кацуки. — Все-таки уже месяц прошел…       Месяц. Юри до сих пор не мог поверить, что он рядом. Тот, кто был его идолом, его богом, его центром ледовой вселенной. И вот теперь они ночуют в одной комнате. И даже спят настолько близко, что Кацуки может положить голову на грудь Виктора, слышать, как мирно и спокойно бьется в его груди теплое, настоящее, живое сердце. Как сладостно закрывать глаза и понимать, что ты можешь обнять его, а он — тебя. Виктор ворочается во сне, теперь Юри знал это отлично. Но если Никифоров обнимал Кацуки, то не отпускал, ослабляя объятья лишь поутру, когда он, просыпаясь, ласково целовал Юри в висок и неизменно шептал ему: «Доброе утро, хрюшка. Пора поднять свою попку и встретить взглядом утреннее небо». Как странно. Эти фразы были одновременно и обидными, и прекрасными. Кацуки никто и никогда не говорил ничего подобного. — Я хотел бы поговорить с тобой, — Юри сам не понял, как нашел в себе силы произнести это вслух. — О нас…       «О нас». Непрошенная картинка на миг воскресла в памяти Виктора. Он перестал улыбаться, но потом все же усмехнулся. — Звучит интригующе, кацудончик. Ну что же, я слушаю тебя внимательно.       Кацуки повернулся и заглянул в лазурные глаза Никифорова. Они всегда казались ему бездонными, его словно затягивало в пучину, а он даже не сопротивлялся. Если тонуть, то только так. Только с ним. Только в этой восхитительной сияющей глубине. Хватит. Нельзя быть тряпкой. Надо расставить всё по местам. — Мы уже месяц живем снова под одной крышей, — начал Юри. — Я поднимаюсь в шесть утра вместе с тобой. Мы тренируемся с рассвета и до заката. Не подумай, что я жалуюсь на что-то. Нет, я понимаю, что мне нужно сделать очень многое, чтобы не опозорить тебя на гран-при и не опозориться самому. Но разве… разве среди всех этих дел не найдется времени для нас двоих? Такого времени, в котором будем только ты и я, и больше ничего?       Виктор не лгал. Он действительно слушал внимательно, глядя в глаза Кацуки. Он понимал, о чем говорит Юри, в какую сторону клонит, чего хочет. И кажется — всё ясно, и ответ дать так просто. Ведь разве не он сам поцеловал робкого японца? Разве не он сделал шаг навстречу первым? Он. И тот день Виктор помнил так ясно, словно это было вчера. ***       Тренировка сегодня была просто кошмарной. Виктор не понимал, что происходит с Кацуки. Он падал раз за разом, сбивался с ритма, а все его движения были какими-то дёргаными, нервными, лишенными вообще какой-либо плавности. Никифоров больше не мог выносить этого. — Хватит! — он закрыл глаза ладонью, опустив голову.       Слыша, как Юри приближается к бортику, за которым стоял тренер, Виктор знал наверняка, что сейчас Кацуки смотрит на него тем самым подобострастным тоскливо-щенячьим взглядом. Он знал, что в этих глазах он может ясно прочесть немой вопрос: «Что я сделал не так?». И знал, что ответил бы на него. «Всё». Но ему не хотелось этого говорить, поэтому до самого дома он старался не смотреть в лицо своего ученика. На город опускался вечер. В полном молчании Виктор и Юри вошли в отель. — Я… пойду переоденусь, — тихо сказал Кацуки, и Никифоров коротко кивнул.       Неужели он ошибся? Неужели Юри не сможет показать Эроса? Виктору казалось, что это не будет настолько сложно, что музыка поможет Кацуки прочувствовать атмосферу, поймать эту волну страсти, ощутить этот огонь, разбегающийся по венам, когда ты слышишь, когда представляешь, что значит сексуальность. Что сексуальность — это ты сам, она таится в тебе. Ее надо только пробудить.       Юри все не возвращался. Плисецкий, судя по всему, опять ушел тренироваться в гордом одиночестве. А хозяев отеля было не слыхать-не видать — очевидно, заняты какими-то своими делами. Виктор потер переносицу. Этот круг непонимания и недомолвок надо разорвать. Он набрал в легкие побольше воздуха, с шумом выдохнул и направился к комнате Кацуки.       Он впервые за долгие годы чувствовал себя нерешительным. В комнате Юри было тихо. Виктор отодвинул дверь в сторону и без предупреждения шагнул в помещение. Кацуки сидел на полу, и в руках его были те самые плакаты, что когда-то цветными кометами взлетели в воздух, подброшенные Юрием. Теперь же Юри перебирал их, держа в стопке, и Виктор, остановившийся за его спиной, мог видеть самого себя в различных образах, позах, обстановке. Его тень легла на потрепаный глянец, а ладонь — на плечо ученика. — Я не хочу. — Что? — лицо Никифорова выразило легкое удивление, хотя Юри, сидевший к нему спиной, видеть этого не мог. — Не надо меня жалеть, — тихо, но твердо сказал Кацуки. — Я хочу, чтобы ты просто сказал мне. Всё, как есть…       Японец повернул голову, и Виктор заметил, как его глаза выхватили на мгновение искорки света. На него так не смотрел еще никто. Или?.. — Пожалуйста, Виктор, не молчи! — Юри нахмурился и почти с отчаяньем произнес это. — Скажи, что я ничтожество! Скажи, что я тряпка! Что я свинья, которой не место на льду!       Немного усталая улыбка тронула губы пятикратного чемпиона. — Я не краду чужие фразы. И не привык говорить то, чего на самом деле не думаю.       Тонкие бледные пальцы. Кацуки ощутил их на своем подбородке, и его голову приподняли. Лицо Виктора было так близко, так непозволительно близко. — Когда ты примешь себя как ничтожество, тогда ты таким и станешь. Но я сделаю всё, чтобы этот день не настал никогда…       Какими мягкими были эти губы. Какими нежными. Словно самый лучший, самый дорогой на свете шелк, они касались губ Юри, размыкая их, чтобы проворный, немного шершавый язык Виктора мог проскользнуть между ними. Пушистые ресницы над омутом голубых глаз трепетали, и Кацуки смотрел в глубину. Ныряй, чтобы не вынырнуть уже никогда. Ныряй, чтобы выдохнуть воздух, который пузырьками устремится вверх, к солнцу, что сияет над сверкающими водами. Забери все — жизнь, сердце, душу. Только будь рядом. Не покидай. — Я никогда не сдвинулся бы и на шаг ради ничтожества, — шепчут такие желанные губы. — Ты — мой Эрос. Просто ты спишь. Но пришло время проснуться… — Разбуди меня, — просит Юри, и сердце вспыхнуло ярким пламенем, будто облитое бензином. Сгореть дотла? — Пусть. Лишь бы только с ним. И никак иначе.       Эти прохладные пальцы под майкой. Они тянут ее вверх, и Кацуки кажется, что обнажается не только его тело, но и душа. *** — Ты просто устал, кацудончик. Я знаю это, ведь я вижу тебя всё время. И во многом я — причина твоей усталости. — Я не хотел… — начал было Юри, но Виктор жестом заставил его замолчать. — Я хочу, чтобы ты понимал: как бы мы не были талантливы, какие бы способности не заложила в нас природа, всё это так легко загубить, оставить неразвитым, бросить в пыльный угол, как забытую игрушку. Ты хочешь стать старым плюшевым мишкой?       Никифоров улыбнулся. Юри вздохнул и покачал головой. — Разве ты не понял, Виктор? Я не жалуюсь на то, что тренировок много. Я хочу, чтобы… Мне казалось, что ты скучал. Я думал, что ты хочешь видеть меня, проводить со мной время, не думая о делах. Не много, а так, чтобы все было в равновесии… — Ты должен был родиться девочкой, — рассмеялся Никифоров. — Это так мило и так по-девчачьи. Ты прелесть, в курсе?       Положив ладонь на щеку Юри, Виктор повернул его лицо и нежно поцеловал, привлекая к себе поближе. Кацуки понимал, что разговор зашел не в ту степь, но слишком опьяняющи были поцелуи, слишком сильным было искушение, слишком властными были прикосновения. Он попал в плен. В добровольную тюрьму. И его ласковый стражник был влиятельнее любого грозного палача. — Я лишь хотел, чтобы ты знал… — Ммм? — Виктор снова улыбается, на секунды прервав поцелуй. — Я люблю тебя, Виктор Никифоров… ***       Яков сидел на скамейке, нервно постукивая по ней пальцами. Ему хотелось сказать очень много своему названому сыночку, но пока он держался. Скажет. Потом. Когда хоть немного успокоится, и когда этот белобрысый упрямец будет не только слушать, но и по-настоящему слышать то, что он пытается до него донести.       Он делал это на каждой тренировке… Да что за шлея Юрию под хвост попала, что он выполняет каскады один за одним даже тогда, когда они отрабатывают совсем другие элементы программы? Яков чувствовал себя таким бессильным до этого только с одним человеком. И этим человеком был Виктор Никифоров. Вот уж точно, он был огромной занозой для Якова. Никогда не слушался, всё делал по-своему. И этот теперь туда же. Если раньше Юрий упрямился на тренировках совсем немного, терпимо, то теперь у Якова было стойкое ощущение, что он здесь чисто для галочки. Ну, может, чуточку помочь, подсказать. Новая программа была почти составлена. И большая ее часть была придумана им — пятнадцатилетним подростком.       Яков не понимал, что происходит в этом гребаном мире: Виктор тренирует японца, положив хер на свою карьеру на год минимум; Юрий сам составляет программу, причем делает это так, словно от этого зависит его жизнь. Какого. Чёрта? — Выше пятку! — недовольно гаркнул тренер, наблюдая за тем, как Юрий делает «ласточку». Плисецкий еле слышно фыркнул, но все же сделал, как сказано.       На самом деле Яков был обеспокоен не столько тем, что Юрий совершенно не заботится о том, что может получить травму на тренировке, сколько явно изменившееся душевное состояние того, кого он считал, можно сказать, сыном на протяжении почти шести лет. Яков ясно видел, что что-то грызет парня изнутри, пожирает, не дает ему покоя. Много раз мужчина слышал по ночам, как Юрий просыпается, идет на кухню. Он слышал, как щелкает выключатель, как булькает закипающий чайник. Яков знал, что почти ночь через ночь (ну, может, чуточку реже), Плисецкий не может уснуть, что сидит на кухне до самого утра, громко хлюпая, прихлебывая горячий чай с молоком. Что иногда пяткой отстукивает какой-то ему одному известный ритм, сбивается, отстукивает снова. И только ближе к пяти-шести часам утра, шаркая тапками, уходит в свою комнату, не забыв перед этим помыть за собой любимую кружку, из которой всегда пьет. Яков пришел к нему на кухню среди ночи лишь однажды, но и тогда наткнулся на выжигающий взгляд зеленых глаз, который давал понять, что сейчас Юрий хочет побыть один. Тогда мужчина сказал ему что-то ободряющее, похлопал широкой ладонью по плечу и, посоветовав не засиживаться допоздна, ушел к себе. Парень только угукнул в ответ и снова с громким хлюпом сделал глоток из кружки. Якову, закрывшему дверь в спальню, оставалось только обеспокоенно вздохнуть. В тот момент он четко ощущал себя отцом ребенка, которому очень нужна поддержка, но который отчего-то изо всех сил отказывается от нее. Как разрушить эту стену молчания, Яков не знал. Но очень хотел узнать. *** Каждый день я искал Твой призрачный след…       Даже свет включать этой ночью он не стал. Звезды, так редко видные над большим городом из-за ночных огней, сегодня сверкали яркими светлячками на черно-синем шёлке неба. Юрий вертел между пальцев кубик рафинада, сам не зная, зачем, и сидел у окна, подпирая кулаком щеку и глядя на улицу. Туманная пелена легла на дороги, каналы, окутала серым платком скамейки, фонари, автомобили вдалеке. Я здесь, я с тобой, Пока гаснет свет… — Остановись.       Виктор опирается спиной о косяк, сунув руки в карманы, и смотрит в спину Юрию. — Тебя забыл спросить, — фыркает Плисецкий. — Разве ты меня когда-то спрашивал? — голос бывшего тренера спокойный, даже усталый. — Ты ведь такой же, каким я был когда-то. — Я не такой. И никогда таким не буду. Ты больше ничто. Тебя даже сейчас здесь нет, — Юрий бросил кубик сахара в кружку и, неторопливо позвякав ложечкой, перемешал его в чае.       Виктор молчит и прикрывает глаза. С этими словами трудно спорить, да и смысла нет. — Тебя никогда и не было… — Может, и так. Но — кто знает? — вдруг я появлюсь?       Юрий улыбнулся. — В твоих интересах никогда этого не делать. Я раздавлю тебя. И ты снова станешь ничем.       Он сказал эти слова в пустоту. Впрочем, до этого было также. Просто теперь даже призрачный Виктор исчез. Звезды за окном тоже стали меркнуть. Скоро рассвет… …и стихнут твои шаги… ***       Снова и снова Виктор жал на паузу, тыкая пальцем в экран смартфона. Всё больше он хмурился, вглядываясь в каждую черточку такого знакомого лица. Юрий на пресс-конференции. Журналистов тьма, Яков сидит от Плисецкого по правую руку, еще несколько спортсменов рядом. Все они — дебютанты в высшей лиге. До открытия сезона не так уж много времени, и постепенно в прессе пробуждается все больший интерес к фигуристам, особенно к тем, кто в открытую заявляет о намерениях показать всем в высшей лиге кузькину мать. Конечно, не такими словами, но смысл тот же. Однако, сейчас Виктора волновало совсем не это.       Юрий был до странности молчалив. Он только бросался редкими не особо длинными фразами в ответ на вопросы, да и то не на все. Как отмахивался от назойливых мошек. Плисецкий был бледнее обычного, под глазами явственно просматривались темные круги, а хмурое лицо Якова, бросавшего на ученика довольно часто обеспокоенные взгляды, было красноречивее любых слов. Никифоров понял сразу — что-то не так…       Может, позвонить Юрию? — Исключено. Зная Плисецкого, Виктор прекрасно был осведомлен о реакции парня на такой поступок: либо трубку не возьмет, либо все-таки поднимет, но в очередной раз провозгласит Никифорова конченым пидарасом, предателем и козлом. Спасибо, уже слышали.       Может, хотя бы написать в сети? Что ж, попытка не пытка.       «Здравствуй, Юрий. Видел пресс-конференцию. Хотел бы с тобой обсудить. Напиши мне, как только сможешь, или позвони». Достаточно ли этого? — Ладно, потом разбираться будем. «Отправить»…       «Пользователь добавил Вас в Черный список». — Вот как?.. — Виктор грустно улыбнулся. — Если бы ты мог, то и из памяти меня бы, наверное, стёр. Прости, что нет такой кнопки…       Он просил прощения сейчас, когда Юрия не было рядом. Но смог бы он сказать тоже самое, глядя Плисецкому в глаза?       Он сильно сомневался.