Пепел Агапе

— Слушай, я не могу на тебя такого смотреть уже!       Юрий поглядел на своего тренера. — Ну так и не смотри, я ж не заставляю.       Плисецкий нажал на кнопку пульта, переключая канал телевизора. Яков прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Сегодня они решили устроить себе что-то вроде выходного. Никаких тренировок, никаких пробежек. Хотя когда Яков сам предложил отдохнуть, Юрий поджал губу и с минуту молчал, но все-таки кивнул, явно с большой неохотой. Парень не давал себе спуска, и это можно было бы считать похвальным. Вот только сердце Якова сжималось, когда он видел, как день за днем Юрий бледнеет, худеет (хотя куда уж худее), всё более беспокойно спит, всё меньше разговаривает. Тренеру казалось, что он видит, как чахнет и увядает у пыльной дороги прекрасный цветок. — Сынок, — вздохнув, произнес мужчина, — ты ведь понимаешь, о чем я говорю.       Юрий опустил глаза и, нажав еще одну кнопку, выключил звук на телевизоре. — Так плохо выгляжу? — их взгляды встретились.       Яков коротко кивнул. — Дело ведь не только в этом. Я не слепой и вижу, что тебя что-то гложет. Вообще, я к людям в душу не лезу, тем более без надобности. Но ты ведь мне не чужой. Я тебе, конечно, родственник только на бумаге, не по крови. И всё же меня волнует то, что с тобой происходит. Ты всё больше становишься похож на Наташу. А она выглядела так только тогда, когда ей было слишком плохо, чтоб она могла это скрывать…       Юрий грустно улыбнулся. — Да ладно тебе, старичелло. Ты мне самый родной, и плевать на бумажки. Всё со мной будет хорошо. Я просто с головой ушел в тренировки.       Яков отрицательно покачал головой. — Я видел, как ты выглядишь, когда усиленно готовишься. И это совсем другое.       Молчание воцарилось в комнате на добрых три минуты. Плисецкий смотрел куда-то в окно, закусив губу, а потом задумчиво спросил: — Тебе когда-нибудь казалось, что всё бесполезно? Что… вот… — он прикрыл глаза. — Что ты бежишь за чем-то, стремишься к чему-то, но оно постоянно ускользает-ускользает-ускользает? Кажется, вот — уже коснулся пальцами — а оно снова вывернулось и умчалось вперед. А ты стоишь, смотришь и ощущаешь себя каким-то лохом бесполезным, как бы ни старался…       Яков внимательно слушал, а потом тихо усмехнулся. — Ты ведь не думал, что всё в этой жизни дается так просто? Уж кому об этом знать, как не нам с тобой. Мы постоянно работаем над чем-то, прежде всего над собой. И всё это для того, чтоб жизнь нас просто не сожрала со своими законами и порядками. Ты хочешь стать лучшим, и это вполне понятно. Только ты почему-то решил, что не заслуживаешь этого, сынок.       Юрий вскинулся. — Неправда. — Ну зачем ты мне врешь? — мужчина тепло улыбнулся. — Я, конечно, старикан, но не дурак. — Я такого и не говорил, — пробормотал Плисецкий.       Мужчина поглядел в сторону, и Юрий заметил, что он как будто погрузился в приятные воспоминания. Морщинистое лицо опекуна стало не сердитым, как часто бывало, когда он тренировал Плисецкого в первые годы, а мягким и добрым. И парень почувствовал легкий укол совести за то, что заставил этого человека так беспокоиться о нём. — Наташа как-то сказала мне во время твоей тренировки: «Юра не должен был появиться у меня. Я принесла ему слишком много боли. Как будто произошла ошибка, и принц оказался у пастушки. Он не заслужил этих страданий. Он достоин быть на вершине».       Яков снова вздохнул. — Я тогда разозлился на нее. Она всегда очень плохо думала о себе и корила за то, что не может дать тебе большего. Но в одном она была права: ты действительно способен на многое.       Юрий нахмурился. — Она и вправду так сказала? Назвала себя пастушкой?       Яков кивнул.       Юрий бросил в угол пульт, который держал в руке, а потом резко поднялся, сжав кулаки и немного учащенно дыша, поглядел исподлобья на своего опекуна. — Как она могла?! Почему она так сказала?! — процедил Плисецкий сквозь зубы. — Потому что принцы не рождаются от пастушек, так она считала. В понимании Наташи ты был слишком хорош, чтобы быть ее сыном, — тренер печально улыбнулся. — Вот как?! — Юрий поднял голову, гордо взглянув на сидящего в кресле Якова. — Ну тогда я стану Королём! А будущих королей рождают только королевы! Я докажу, что она была именно такой! — Мне нравится твой настрой, — одобрительно кивнул мужчина. — Только пусть будущий Король нормально ест, спит и хоть иногда отдыхает, идёт?       Их взгляды скрестились. — Идет, — также кивнул Юрий, уходя на кухню. — Но овсянку жрать не буду! — крикнули уже оттуда, и старый тренер громко рассмеялся. ***       Он впервые за долгое время был по-настоящему доволен. Музыка наполняла его, каждую клеточку его тела, пульсировала вместе с сердцем, прочно поселилась в мозге. Юрию казалось, что он летит навстречу к чему-то великому, светлому, настоящему и такому необходимому ему сейчас, когда цель нарисовалась действительно четко. Быть лучшим, быть единственным и неповторимым, быть на высоте. Плисецкий не был религиозным никогда, но ему так хотелось верить, что мама, так рано покинувшая этот мир, видит его. И когда он поднимется на верхнюю ступень пъедестала, она всё поймет. Она поймет, что никогда не была пастушкой. Она поймет, что ее сын — Король. Она поймет, что она сама была Королевой. И пусть жила не во дворце и титулов не имела, но всё же… — Последний каскад, сбавь скорость! — крикнул Яков, наблюдавший за тренировкой. — Ближе к центру, не прибивайся к бортику!       Юрий выдохнул и подъехал почти в самый центр. Секунда, две, три, и… всё было выполнено безупречно. Оставалось немного доработать хореографию, а потом оттачивать, оттачивать, оттачивать движения. Но теперь всё было по-другому: Юрий понимал, что на этот раз он по-настоящему вложит все свои чувства в выступление. И будь он проклят, если зал не зарыдает. Он будет править на льду, а не кто-то другой. Еще один Юрий? — Жалкая пародия, которая даже не достойна внимания августейшей особы. Можешь валить обратно в свою деревню. Делай, что хочешь. Королю не до тебя. — Последний проход! — голос тренера вырвал Плисецкого из собственных мыслей. На дворе уже почти ночь. Надо и впрямь заканчивать на сегодня. ***       Надо было взять другую куртку. Юрий поежился от холода, выходя из здания спорткомплекса следом за Яковом. Мышцы болели, спина поднывала, и хотелось скорее добраться до дома, сделать чай с молоком, да погорячее, и греться под пледом, жуя неторопливо фруктовый мармелад. Хотя… это на сладкое. — Устал? — с усмешкой задал тренер вполне очевидный вопрос, садясь за руль автомобиля. — Жрать хочу, — коротко бросил Юрий, щелкая застежкой ремня безопасности. — Давай в макдачную заедем?       Яков поморщился. — Ну дава-а-а-ай, — начал канючить Плисецкий, прекрасно зная, как это бесит опекуна. — Ну чё-ё-ё-ё-ё-о-о-о-о-о ты?! — Ладно-ладно! — отмахнулся Фельцман. — Только не делай так больше, я тебя прошу. — Окей, — пожал плечами Юрий, удобно развалившись на сиденье. Пустой желудок, словно довольный кот, отозвался громким урчанием. Шалость удалась. Нокс.       Он посмотрел на часы на приборной панели. Почти девять. Что и говорить, сегодня он потрудился на славу. Да и Яков очень помог, указав на недостатки и давая весьма полезные указания. Юрий с удивлением для себя стал замечать, что работать над программой стало гораздо легче и приятнее. Но что изменилось? Неужели мотивация придала ему новые силы? Или, может, всё дело в том, что теперь он и в самом деле старался нормально питаться, нормально спать, давал себе отдохнуть время от времени? Плисецкий не мог сказать точно, но понимал, что именно такой подход был более продуктивен. Да и Яков уже практически не орёт на него на тренировках. Так, ворчит иногда, да и то себе под нос. Юрий улыбнулся. — Слушай, Яков, у тебя баба, что ли, появилась?       От такого вопроса Фельцман подавился собственной слюной и сильнее вцепился пальцами в руль. Прокашлявшись, он мельком недоуменно взглянул на ученика и выдавил: — Чего?!       Плисецкий рассмеялся. — Да ладно, скажи уже прямо. А то чё ты не орешь на меня? И в макдачную, вон, так легко согласился съездить? Ты же фаст-фуд терпеть не можешь.       Яков хмыкнул и покачал головой. — Будем считать, что ты заслужил. — Аха-ха, работаю за еду, — Юрию почему-то стало весело.       Фельцман посмотрел на парня и, поняв, что уже давно не слышал его смеха и не видел его в таком настроении, не смог сдержать ответной улыбки. — Мне про женщин говоришь, а сам-то чего? Девчонки за тобой табунами носятся, а ты у нас гордый орёл, высоко летаешь. — Радуйся, что не петух облезлый, — оскалился в улыбке Плисецкий. — Блин, ну чего так долго, так и помереть с голоду можно?! — он недовольно поглядел на светофор, который упорно горел красным светом.       Наконец, желанный зеленый свет. Яков нажал на педаль, и машина тронулась с места. Выкручивая руль, он поворачивал направо на одном из оживленных, несмотря на поздний вечер, перекрестков. — Не ворчи, пернатый, почти приехали, — усмехнулся тренер.       Яркий свет. Он запомнит его навсегда. Эта боль, от которой прерывается дыхание…       Сильный удар слева буквально отбросил автомобиль на обочину. Юрия тряхнуло и вдавило в сидение, головой он ударился о дверцу. Лобовое стекло покрылось паутинкой трещин. В глазах темнело, дышать было трудно, в правой ноге ощущалась жгучая боль. Юрий закричал, не в силах терпеть, и попытался вытащить зажатую ногу. — Яков?       Тренер не отзывался. Его тело изогнулось в странной неестественной позе, голова была повернута в сторону от Юрия и лежала на руле, руки бессильно свесились вниз. Плисецкому вдруг стало страшно. — Старик? — снова позвал он. Фельцман не шевелился.       Юрий обхватил колено руками и, задержав дыхание, рывком потянул ногу вверх и снова не смог сдержать крика от боли — сломаная торчащая из голени кость была видна в тусклом уличном свете, кровь хлестала из разорванной мышцы. Повернувшись, Плисецкий снова взглянул на своего опекуна и, ухватившись рукой за водительское сиденье, подтянулся к мужчине. — Яков?       Юрий потянул тренера за плечи на себя. Голова Фельцмана тут же запрокинулась назад, и Плисецкий увидел, что лицо его опекуна окровавлено, глаза закрыты, и грудная клетка не поднялась ни разу за все время, что парень смотрел на него.       Он обхватил лицо мужчины ладонями и, встряхнув, с отчаяньем выдавил: — Яков? Яков, открой глаза?!..       Слезы текли по щекам, все было видно размыто, но Юрий снова и снова звал своего тренера: — Посмотри на меня! Старик! Ты слышишь?! Дыши! Дыши!       Ничто не говорило о том, что в Фельцмане осталась хотя бы самая малая искорка жизни. Плисецкий пальцами нащупал сонную артерию на шее Якова. Он замер, пытаясь ощутить хотя бы слабую пульсацию. Ничего. Лицо Фельцмана стремительно бледнело, дыхания не было. — ЯКОВ! Яков, прошу тебя! — Юрий схватил за грудки мужчину и в истерике стал трясти его, захлебываясь в рыданиях. — Прошу тебя, открой глаза! Пожалуйста!       Он уткнулся лбом в грудь опекуна и стиснул отвороты его пальто в кулаках. — Не бросай меня!.. Не бросай, пожалуйста! Я буду тебя слушать, обещаю! Всегда! Только открой глаза!..       Мир померк, боль было почти невозможно терпеть. Его пальцы слабели и разжимались, тело как будто жгло огнем, который расползался снизу, по сломаной ноге вверх. Юрий обмяк и почти лёг на бездыханного Якова. Голова кружилась, дышать было трудно, глаза закрывались. Он не помнил, что было дальше. Но точно знал, что ему никто не ответил. Последнее, что он слышал, был гул сирены где-то вдалеке… ***       Это утро начиналось как обычно. Ну, почти. Кацуки неудержимо хотелось спать, потому что ночью он несколько раз просыпался, получив хоть и нечаянный, но сильный пинок от спящего, как младенец, Виктора. И что такого ему снится, что он вертится так, словно Кан-Кан танцует? В итоге Юри не выдержал и ушел спать в другую комнату. Никифоров, не обнаружив Кацуки рядом, проснувшись на рассвете, был немало удивлен. Хотя когда он вышел в зал и увидел мирно спящего там японца, он улыбнулся и не стал его будить. Вскоре Юри проснулся, и объяснив Никифорову причину таких своих перемещений, уселся напротив тренера. — У тебя сейчас слюни на пол капать начнут, ха-ха-ха!       Виктор заливисто рассмеялся, поглядев на Юри, который, скрестив руки на груди, обиженно задрал нос. — Это тебе так кажется, — проворчал он. — Что, неужели не хочется кацудон, хрюшка? — мурлыкнул Никифоров, приподняв бровь и нагло ухмыляясь.       Они сидели за столом, ожидая, когда сестра Юри, наконец, принесет завтрак. Какими бы не были отношения у Кацуки и Никифорова, а в некоторых аспектах чемпион был непреклонен: не видать японцу любимых котлет, пока не победит хоть в чем-то. В последний раз Юри ел кацудон девять недель назад, но не за победу, а как раз-таки от отчаянья, когда был уверен, что потерял Виктора навсегда. Никифоров вернулся и сразу же пресёк бесконечный жор, четко и коротко сказав: «Никаких котлет. Только. Салат». И при этом на лице пятикратного чемпиона была такая улыбка, что все, кто ее видел, поняли сразу — выклянчить у Виктора хоть кусочек мяса Юри не удастся. Поэтому сейчас, обреченно вздохнув, Кацуки ждал овощной салат и рис. А из кухни так заманчиво доносился запах мяса в панировке — ммм, вкуснятина… — А вот и я! — радостно провозгласила сестра Юри, входя в зал с подносом, на котором, источая чудные ароматы, стоял завтрак двоих фигуристов. — Кацудо-о-о-он! — по-детски вскинув руки вверх, воскликнул Виктор, широко улыбаясь и бросая мимолетный взгляд на своего подопечного. Ох и нравилось Никифорову дразнить Кацуки, и не только в плане еды…       Юри цокнул языком, но промолчал. Сестра поставила на стол еду, а потом, подняв взгляд, удивленно произнесла: — Ой, а это не Юрио, случайно, в телевизоре?       Никифоров и Кацуки тут же повернули головы в сторону экрана, а девушка, взяв пульт, прибавила звук. — …авария произошла по вине нетрезвого водителя «Honda». Юрий Плисецкий находился на переднем пассажирском сиденье «BMW», управлял автомобилем его тренер Яков Фельцман. Как стало известно, Фельцман скончался на месте. О состоянии Юрия Плисецкого пока не сообщается…       В комнате воцарилась звенящая тишина, которую разорвал звон упавшей на пол чашки с рисом.