Пепел Агапе

      Событие прошлого вечера произвело эффект разорвавшейся бомбы. Врачи и медсестры уже готовы были завыть от бесконечного потока журналистов, отирающихся в коридорах больницы и настойчиво пытающихся попасть в отделение. А точнее — в заветную палату, где сейчас спал восходящая звезда фигурного катания Юрий Плисецкий. То, что раньше не особо заботило прессу, теперь в одночасье превратилось в самую «вкусную» новость: Плисецкий — сирота! Его отец — алкоголик, мать мертва, а единственный опекун погиб прошлой ночью! «Желтушники» просто не могли об этом молчать, и всё вокруг буквально пестрело заголовками, и один был скандальнее другого: «Плисецкий-сирота!», «Знаменитый фигурист в детдоме!», «Плисецкий — бывший алкоголик/наркоман (нужное подчеркнуть)».       Грязь бесконечным потоком выплескивалась в сеть, на страницы журналов и газет, повторялась и накручивалась по телевиденью. А журналисты, как бешеные макаки, прискакивали около каждого выходившего из отделения врача, но получали в ответ неизменное «Без комментариев». Что ж, раз никто ничего не говорит — можно придумать! И всё начиналось по-новой.       Виктор только выходил из аэропорта, а уже ощутил это зловоние бесконечной лжи. Киоск с прессой, и практически с половины обложек на витринах на него смотрели Юрий и Яков. Большие разноцветные буквы абсолютно идиотских кричащих заголовков поверх этих фото или где-то рядом. Никифоров, поморщившись, надел очки и поднял повыше воротник пальто, пытаясь спрятать лицо. Юри семенил следом за наставником, и колесики его чемодана слегка поскрипывали. Вещи Виктора должны были доставить чуть позже, ибо их было слишком много.       Юри особо не умел читать по-русски. Конечно, он начал учить родной язык тренера, но на это почти не оставалось времени между тренировками. Поэтому из заголовков он понял только несколько обрывочных фраз, но и этого хватило, чтобы Кацуки испытал отвращение к тем, кто пишет такую дрянь. Сочувствие и что-то похожее на тревогу сжимали его сердце, и японец очень слабо представлял, как подросток, даже такой сильный духом, как Юрий, сможет справиться с подобным. Когда Кацуки представлял себя на месте Плисецкого, он чётко понимал только одно: ему такая ноша была бы не по силам. — Как думаешь, Юрий уже видел всё это? — Юри кивнул на киоск.       Виктор поджал губу. — Очень надеюсь, что нет. Хотя это ничего не изменит. Рано или поздно вся эта грязь дойдет до него.       Кацуки тяжело вздохнул. Теперь ему казалось, что его переживания тогда в Сочи — это какая-то незначительная мелочь. Он расстроился, звонил матери… А Юрий? Он ведь не обратился к Виктору. Ни разу не позвонил, не написал. Кацуки видел, как Никифоров пытается дозвониться до Плисецкого, но, насколько ему было известно, чемпиону это так и не удалось. Как бы там ни было, практически сразу же после того, как узнал о происшествии, Виктор стал собираться обратно в Россию. Юри уже давно, а точнее — никогда не видел Никифорова настолько серьезным. Он больше не улыбался, не вел себя, как ребенок. Это было вполне понятно и объяснимо. Теперь Кацуки ясно ощущал, что рядом с ним именно взрослый самодостаточный мужчина, который ощущает ответственность за других. И Юри понимал, что эта ответственность распространяется на Плисецкого. Возможно, Виктору всё-таки не давало покоя обещание? Быть может, он чувствовал свою вину за то, что бросил тогда так легкомысленно своего почти ученика? Что бы это ни было, Кацуки видел, насколько сильно подавлен Никифоров, и от этого ему становилось еще хуже.       Они сели в такси, и Юри, задумчиво глядя в немного запотевшее окно, спросил: — Что ты теперь намерен делать?       Он задал этот вопрос как бы невзначай, но на самом деле это волновало его с самого начала. Он боялся, что Виктор из-за угрызений совести и чувства долга решит остаться в России. А он? В любой момент Юри мог услышать просьбу уехать в Японию, последнее «Прости»… Это был кошмарный сон наяву, и от всей души Кацуки желал поскорее проснуться.       Виктор не сразу ответил на вопрос. Пару минут он молчал, также глядя в окно, а потом, устало вздохнув, произнес: — Я должен серьезно поговорить с Юрием. Как бы там ни было, от того, что мы скажем друг другу, будет зависеть очень многое…       Эти фразы были слишком размытыми. Они не только не стали ответом, но и поселили в душе у Кацуки смятение и еще большее количество вопросов. Ему стало действительно беспокойно. Юри показалось на миг, что он висит над пропастью, Виктор держит его за руку, но вот наступает момент — и, виновато взглянув на Кацуки, Никифоров разжимает пальцы. И тьма поглотила Юри. Сожрала, как огромный безликий монстр.       Кацуки сжал кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Он понимал: то, что он хочет сказать Виктору, будет звучать эгоистично. Но он не мог не сделать этого. — Я не знаю, что ты решил для себя, и что скажет тебе Юрий. Но я хочу, чтобы ты знал: я не уеду в Японию один! Никогда! Ни за что! Я пересеку границу страны только с тобой, и никак иначе!       Они посмотрели друг другу в глаза. Молчание длилось несколько секунд, которые показались Юри мучительно долгими. Но, наконец, мягкая улыбка тронула тонкие губы Никифорова. — Неужели ты решил, хрюшка, что я брошу тебя? Я ведь знаю, что, стоит тебе оказаться на воле, ты тут же покроешься прыщами, разжиреешь и отправишь свою жизнь в тартарары, — он немного склонился к Кацуки. — Я не могу допустить такого. Ни как тренер, ни как мужчина…       Короткий поцелуй в лоб. Юри шумно выдохнул. Это звучало обнадеживающе. Но как будто чего-то не хватало. Но вот чего же? ***       Бревно. Именно так он ощущал себя сейчас. Бесполезный кусок. Ничтожество. Мусор. Балласт. Юрий мог бы подобрать еще множество сравнений, чтобы описать свое состояние, а точнее — свою нефункциональность. Это край. Всё. Приехали. Был Юрий Плисецкий, а стал просто какой-то пацан на больничной койке. Что же дальше? — Ни. Че. Го. Пустота. Ноль. Зеро.       Он молча смотрел в белоснежный потолок. Он не знал, сколько прошло времени. Да это теперь и не имело никакого значения. Впервые Юрий жалел о том, что его сердце все еще бьется, проталкивая кровь по артериям, венам, капиллярам. Как просто и легко было бы сделать последний вздох там, рядом с Яковом. И всё бы закончилось в одночасье. Быть может, он снова бы встретил маму. Быть может, он смог бы сказать ей столько всего, чего не успел сказать, пока она дышала. Быть может, там, за этой невидимой гранью, он обрел бы, наконец, счастье.       Дверь в палату противно скрипнула, а потом негромко хлопнула. Юрий медленно перевел безразличный взгляд в ту сторону и увидел вошедшую медсестру. — Уже проснулся? — женщина лет сорока приветливо улыбнулась. — Долго же ты спал. Я тут вот принесла…       Она подошла поближе к прикроватной тумбочке и поставила у стены костыли. И, как по щелчку, всё внутри Юрия просто запылало, начало жечь адским огнём. — Да вы издеваетесь, что ли? — прошипел Плисецкий. — Мало мне, по-вашему, железяки на ноге и штырей в костях?!       Он приподнялся на локте и ткнул пальцем в установленный на правой голени аппарат Илизарова. Медсестра удивленно захлопала накрашенными ресницами, а потом немного растерянно, но мягко ответила: — Так это же только на время. Чего так переживаешь, родной? — она слегка улыбнулась. — Всё пройдет, всё заживет. Не лежать же тебе в кровати всё время. А так хоть по коридору ходить сможешь потихоньку. — Да в рот я ебал ваше «потихоньку»! — Юрий кое-как сел на кровати, чувствуя, как ярость наполняет его. На минуту он забыл обо всём, кроме этой чертовой железки и двух уродливых деревянных конструкций у стены. — Какого хера вообще их два принесли?! Думаете, я такой беспомощный?! Думаете, я такой бесполезный?! — Мы ничего такого… — начала было медсестра, но Плисецкий рявкнул, перебивая ее: — Заберите один! Вашу мать, да если бы я мог!.. Я бы…       Он закрыл лицо руками, закрыл глаза и почувствовал, как горячие соленые слезы стекают по ладоням вниз, к запястьям. Юрий задержал дыхание, стиснул зубы и проглотил слюну, скопившуюся в горле, пока он спал. Он снова и снова представлял себя с двумя костылями подмышками, и ему казалось, что никогда в жизни он не выглядел так убого, так ничтожно, так жалко. Боль холодными тисками сжимала сердце. Он тяжело выдохнул, и слезы потекли по рукам вниз в рукава больничной пижамы.       Мягкая, немного шершавая ладонь коснулась его головы, ласково провела по волосам, и спустя пару секунд Юрия нежно обняли, поглаживая по голове, по спине. И вкрадчивый голос медсестры тихо, но так успокаивающе раздался в палате: — Ну что же ты, родной, плачешь? Совсем как моя Соня. Нам всем бывает трудно. Но нам не посылают того, чего преодолеть не сможем. Не думай о плохом. Ты верь в хорошее, и оно придет.       Ему показалось, что он слышит тот самый голос. Её голос. Что эти мягкие ладони — это её ладони. Что каждое слово — это её слово. И что она, наконец, услышала его безмолвный крик и пришла, минуя все преграды. Юрий вдохнул немного рвано. Запах медикаментов. Нет. Это не она… — Ничего уже не придет, — прошептал Плисецкий. — Это всё ложь… — Придет, вот увидишь. — Нет… — он отстранил женщину от себя и опустился обратно на подушку. — Оставьте меня… Пожалуйста…       Медсестра сочувственно взглянула на парня, но ничего больше не сказала. Поднявшись на ноги, она вышла из палаты, так и не забрав ни одного костыля. Дверь за ней снова с тихим скрипом закрылась. *** — Я думаю, тебе лучше подождать здесь       Виктор положил ладонь на плечо Юри. Они стояли в коридоре отделения больницы, глядя друг другу в глаза. Кацуки понимал, почему Никифоров так сказал, но вместе с тем ему очень хотелось войти в палату Юрия вместе с ним. Ему хотелось быть рядом с Виктором, не отставая ни на шаг, слышать каждое слово, что эти двое скажут друг другу. Это всё было чертовски важно, и что-то вроде обиды и тревоги кольнуло Юри где-то под ребрами. Но… — Хорошо, — он коротко кивнул. — Если что — я буду здесь.       Виктор улыбнулся уголком губ и мимолетно погладил Кацуки по щеке тыльной стороной ладони. После он развернулся и пошел в глубину коридора, где находилась палата Плисецкого. Когда он достиг заветной двери и потянулся к ручке, Юри показалось, что на мгновение Виктор начал колебаться, и его рука дрогнула. Разговор будет сложным, это было ясно с самого начала. Наконец, Никифоров шагнул в палату, и Юри с тяжелым вздохом опустился на скамейку в коридоре, склонив голову и вплетая пальцы в волосы. Ему стало страшно.       Когда Виктор вошел в палату, он и в самом деле оторопел. Конечно, о том, в каком состоянии находится Юрий, он знал. Но одно дело, когда тебе кто-то говорит о чём-то, и совершенно другое — столкнуться с этим лицом к лицу самому. Никифоров замер на пороге, дверь хлопнула. И Юрий, стоявший на костылях у окна, повернулся на звук.       Эти глаза. Виктор никогда за всю свою жизнь не видел подобного. В тот самый момент он понял, почему говорят, что глаза — зеркало души. Он смотрел в душу Юрия. И не видел там ничего, кроме бесконечной усталости, боли и отчаянья. Прежнего огня не было. Воля к жизни угасла. Виктор знал Юрия Плисецкого. Но кто был этот человек, стоящий в трех метрах от чемпиона, он не понимал. Это был кто угодно, но не Юрий.       Они молча с минуту смотрели друг на друга. Тишина становилась невыносимой. Юрий повернул голову обратно к окну и, глядя на дома где-то у горизонта, немного хрипло произнес: — А вот и главный стервятник…       Виктор промолчал, продолжая буравить Плисецкого взглядом. — Ну? Как тебе картинка? Супер, правда? В самый раз для обложки.       Юрий бросил на подоконник журнал, который сжимал в руке. Тот шлепнулся о белоснежную пластиковую поверхность, и Никифоров даже издалека смог разглядеть большие желтые буквы на поблескивающем глянце. «Фея-сирота». Виктор не смог сдержаться и поморщился. Это действительно мерзко. — Яков бы за такое бошки всем поотрывал, — печально усмехнулся Юрий. Он не повышал голоса, и в нем не слышались такие привычные для Никифорова дерзкие нотки. Плисецкий был словно старик, предающийся воспоминаниям о боевом товарище в годы войны. — Да, он бы от редакции камня на камне не оставил…       Виктор сунул руки в карманы и неторопливо подошел к Юрию. Тот даже головы не повернул. Бледное лицо Плисецкого из-за серого неба за окном казалось еще бледнее. Никифоров окинул взглядом костыли и металлическую конструкцию на ноге парня и тяжело вздохнул. Разговор явно не клеился. К тому же Виктор совершенно растерялся, потому что жалость пробирала его до самого сердца. Он не мог смотреть на Юрия с привычной невозмутимостью. Слишком тяжелой была ситуация. Слишком подавленным было состояние Плисецкого. Никифоров как наяву видел перед собой брошенного на свалку котенка. Но от этого разговора не сбежать. Виктор должен был сказать то, что хотел. — Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь себя ужасно. Но я пришел сюда, чтобы помочь тебе всем, чем смогу. Я хочу пресечь поток грязи, который льется на тебя со всех сторон, — негромко, но веско произнес он. — Помочь? — хмыкнул Юрий. — ТЫ приехал сюда САМ, чтобы помочь МНЕ? Серьезно?! — он покосился на Никифорова.       Это немного задело мужчину, но вида он не подал. — Почему это тебя так удивляет?       Не без труда, но Плисецкий развернулся всем телом к Виктору и в упор посмотрел ему в лицо. — Потому что ты эгоист. Тебе всегда было плевать на всех, кроме себя. Как бы ты не улыбался, каким милашкой бы не хотел казаться, я вижу тебя насквозь. Ты всё и всегда делал так, как выгодно ТЕБЕ. И поэтому я не понимаю, какого хера ты здесь забыл? Видимо, только смерть Якова может заставить тебя вспомнить о нём. — Это неправда, — резко сказал Виктор, непроизвольно сжимая в кармане кулак. — Хочешь, скажу, зачем ты приехал? — Затем, чтобы не показаться гнидой последней. Ты придешь на похороны, сделаешь страдальческое лицо, скажешь пару слезовыжимательных фраз, и все разомлеют. И снова ты — самый лучший.       Никифоров прикрыл глаза. Слова, срывавшиеся с губ Плисецкого, были очень жестокими. Это было несправедливо, больно и обидно. Виктор не мог понять, чем он заслужил настолько болезненные удары от Юрия. Конечно, между ними были не самые лучшие отношения, и Никифоров знал, что далеко не всегда поступал правильно по отношению к Плисецкому. Но ведь сейчас он говорил чистую правду: он действительно приехал помочь. Ему и в самом деле хотелось вытащить Юрия из этой трясины горестей и печалей. Виктор пообещал даже самому себе, что приложит все усилия для этого. Осознание того, что этот парень не заслужил всего, что на него свалилось, заставило Никифорова сразу же сорваться и прилететь за тысячи километров. И теперь они стоят друг напротив друга, и у Виктора такое чувство, что на него только вылили ведро помоев. Но он молчал. Юрий просто устал, просто расстроен. Это всё на эмоциях, это пройдет. Ведь пройдет? — Ну что же ты? Нечего сказать? — Плисецкий криво ухмыльнулся. — Давай же, начинай оправдываться? Скажи, что ты приехал из благородных побуждений? Что ты скорбишь по Якову, что ты здесь чтобы поддержать меня? Что тебе тоже больно? Ну же?! — тон голоса Юрия начал повышаться. — Замолчи.       Лазурно-голубые глаза сейчас были словно изо льда. Парень даже на миг засмотрелся и резко прекратил свою атаку на своего несостоявшегося наставника. — Я приехал именно затем, что сказал. Как бы плохо ты ни думал обо мне — пусть так. Можешь говорить все, что захочешь, оскорблять, как угодно. Но лично я сам знаю для себя, что мне не плевать на то, что происходит с тобой. Ты не чужой мне, Юра. К тому же я чувствую, что этого хотел бы Яков. — Хотел бы чего? — перебил Виктора Плисецкий, недоуменно поднимая бровь. — Чтобы я стал твоим опекуном, — коротко и серьезно ответил Никифоров.       Юрий пошатнулся, услышав это, и чуть не свалился назад, но Виктор вовремя поддержал его. Их глаза встретились, и Никифоров тепло улыбнулся парню. — Удивлен? — мягко спросил он. — Пошел ты на хрен, — прошептал Плисецкий. — Ты не будешь моим опекуном, ясно?       Лицо Виктора слегка вытянулось. — Почему? Это же лучшее решение в такой ситуации. — Ты не сможешь сделать это без моего согласия, — Юрий нахмурился.       Никифоров смотрел в изумрудно-зеленые глаза, и ему показалось на мгновение, что он увидел в их глубине искорки. Такие, как прежде. Он не думал долго. Обняв Юрия, Виктор склонил голову к его плечу и горячо зашептал ему на ухо: — Я знаю, что для тебя я враг сейчас. Но позволь мне доказать тебе, что мир не так жесток, как тебе кажется. Я понимаю, что тебе очень больно. Понимаю, что на тебя свалилось слишком много. Но я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Пожалуйста, разреши мне сделать для тебя хоть что-то хорошее?.. ***       Пресс-конференция подходила к концу. Он немного устал, но по-прежнему держался достойно. Хотя сейчас Виктор не улыбался, как обычно — слишком печальным был повод, по которому толпа журналистов окружила его и еще двоих спортсменов, бывших подопечных Якова Фельцмана.       Его больше нет. Одного из лучших тренеров в России. Нет того, кто помог Виктору стать живой легендой. Того, кто был почти отцом неродному парнишке. Того, кто был просто замечательным другом и хорошим человеком. И об этом никак нельзя было молчать. А журналисты, как голодные собаки, готовы были наброситься на любой лакомый кусок, даже если это было действительно печальное событие. — Виктор, вы видели Юрия Плисецкого? В каком он состоянии? Вы знаете что-то о его дальнейших планах?       Вопросы сыпались со всех сторон. Никифоров закусил губу, набрал в грудь побольше воздуха, а потом громко и четко сказал в микрофон: — Да, я уже говорил с Юрием. Но его дальнейшие действия в плане карьеры мы не обсуждали. Однако, мы приняли другое важное решение.       Он буквально кожей ощущал, как напряглись журналюги, и как необычайно тихо стало в зале. — Я хочу официально заявить о своем намерении стать опекуном Юрия Плисецкого.