Пепел Агапе

      Эта ночь была прохладной. Какая странная все-таки в России весна. Юри ворочался под тонким одеялом и никак не мог уснуть. Но холод ли был тому причиной? — Замерз?       Ласковый шепот долетает до ушей, и нежная рука с тонкими пальцами вычерчивает линию по коже от плеча до бедра. Всегда, когда Виктор так делал, по спине Юри пробегали мурашки. Ладонь скользит вперед, касается живота, опускается к паху… — Немного… — шепчет Кацуки в ответ и с шумом выдыхает, прикрывая глаза.       Он чувствует, как идеальное тело Виктора становится еще ближе, и его грудь теперь приблизилась вплотную к спине Юри. — Что ж, наверное, я должен тебя согреть.       Невесомый поцелуй в шею. Такой легкий и нежный. А шаловливая ладонь Никифорова уже пробралась в боксеры, обхватив напрягшуюся плоть, растирая пальцем смазку по головке, вырывая своими ласками шумный вздох из груди Кацуки. — Тебе нравится, кацудончик? — Да…       Пальцы в кольцо. Оно скользит по члену вверх и вниз, чуть сжимаясь у основания и снова ослабляясь на уздечке. — Скажи громче, — это не просьба. Это приказ. — Мне нравится…       Юри непроизвольно толкается бедрами вперед, и кольцо снова внизу. — Громче, — Виктор обхватывает губами мочку уха Кацуки, не больно прикусывает белоснежными зубами. — Мне нравится!       Он не мог сдержаться и почти крикнул это. Он не видел, но знает — Никифоров довольно улыбается. — Дальше будет еще лучше, — демон-искуситель дразнит, свободной рукой поглаживает по груди, по животу, снова поднимается, касается подбородка, немного подсохших губ. Виктор проталкивает палец между ними, и Юри принимает правила игры, обсасывая фаланги, краснея от понимания того, как развратно это выглядит со стороны. Но удержаться невозможно. — Это будет повкуснее котлеток, ммм?       Виктор приподнялся и теперь нависает сверху, с интересом рассматривая лицо Юри. Он явно забавляется, то почти вынимая палец из его рта, то проталкивая снова. — Я бы тоже не отказался от кацудончика…       Никифоров склонил голову, и серебристая челка коснулась лица Кацуки. Немного шершавый язык скользнул по щеке, и Виктор тихо промычал от удовольствия. — О, боже, какой же ты всё-таки вкусный.       Это происходит не в первый раз между ними, но Юри все никак не привыкнет к подобным словам и краснеет, будто девочка на первом свидании. Он хотел бы что-то сказать в ответ, но не может — палец во рту подушечками касается языка, шаловливо гладит по нему, а потом почти выскальзывает снова. — Я помню, как впервые попробовал тебя, — прошептал Виктор, касаясь губами уха Кацуки. — И я знаю, что только я имею право быть твоим дегустатором. Ты мой, кацудончик. Только мой…       Он вынимает палец изо рта Юри, но тут же накрывает его губы своими. И вот уже их языки сплетаются, лаская друг друга, и Кацуки кажется, что он уносится вверх, прямо в рай, и Виктор кружится вместе с ним в воздушном потоке с листьями цветущей сакуры. — Только твой… — шепчет Юри в ответ, когда любимый отстраняется и смотрит ему в глаза.       Ладонь между ног все не дает покоя. Никифоров дразнит, распаляет, но не дает желанного до конца. Кацуки застонал, чуть выгибаясь вверх, сжимая кулаки. Он готов. Готов отдаться ему в который раз. И он знает, что это будет также прекрасно, как и в первый. Хотя тогда было немного больно, но разве это имеет значение? Юри был согласен на всё, лишь бы Виктор был рядом. Он обнимает его за плечи и смотрит в его прекрасное лицо, в эти большие лазурно-голубые глаза, и не может налюбоваться.       От низа живота по всему телу проходят волны приятного тепла, и становится все жарче, все горячее. Виктор явно чувствует и замечает это, но не только не останавливается, но и продолжает распалять своего робкого любовника. Он ласково целует Юри в грудь, в живот, опускаясь все ниже. Тонкие пальцы двигаются все быстрее, их нажим усиливается, но когда Кацуки стонет громче, кольцо снова сжимается у основания. Юри кончит тогда, когда захочет Виктор, а такого разрешения он еще не давал. — Виктор? — почти с мольбой хрипло шепчет Юри, пальцами собирая простынь в кулаках. — Тш-ш-ш-ш, — перебивает дегустатор. — У нас еще десерт…       Горячий язычок обводит по кругу влажную головку, и Кацуки широко распахнул глаза. О, это просто невыносимо, это невозможно терпеть. До десерта дотянуть ну никак не получится. Пальцы опустились ниже, к промежности, а потом еще ниже, чуть надавливая на сфинктер. Теперь вместо них — шелковые губы. Вверх и вниз по стволу. Снова и снова. Снова и снова. Юри чувствует, как слюна Виктора медленно стекает вниз, к основанию, затем туда, где сейчас были пальцы. Один из них уже вошел в Кацуки почти полностью. Это невыносимое наслаждение. — Вик…тор… — Кацуки облизывает губы, ставшие совсем сухими, и обхватывает ладонями лицо Никифорова, отстраняя от себя. — Ты прав, кацудончик, — Виктор встает на кровати на колени, стягивает уже приспущенные боксеры на Юри до конца. — Мы же дегустируем, а это значит — всего понемножку, — он облизнулся, похотливо глядя в глаза парня, и тот на мгновенье даже перестал дышать от смущения. — Оказывается, я большой фанат японской кухни, — Никифоров оскалился, и в его свободной руке, как будто это был фокус, оказался маленький тюбик. Не прошло и пары минут, как Юри ощутил в себе уже два пальца и тихонько застонал, постепенно расслабляясь.       Виктор берёт его нежно. Всегда. Наполняя каждую клеточку тела безграничной страстью, нежностью, полным спектром всех возможных чувств. Но в этот раз было иначе. Раз за разом он резко входил в Юри, придерживая его ноги, бесстыдно наблюдая, как его тело слегка приподнимается на подушках синхронно с движениями бедер Никифорова. Порой было больно, и вместе с тем Кацуки хотелось еще. Но попросить об этом не хватало духа. Да это было и не нужно, потому что Виктор словно видел его насквозь и ускорялся. Толчки становились все резче, всё грубее, и так было до тех пор, пока Юри не кончил с громким стоном, изливаясь себе на живот. Виктор не заставил себя ждать, и буквально через несколько движений достиг пика наслаждения, закусив губу до крови. Кацуки ощутил, как в него вплескивается теплое семя. Непередаваемо.       Но дегустатор не задержался. Он аккуратно вышел из Юри и лег рядом с ним, немного сбито дыша и глядя в потолок. Они лежали молча минуты три. — Тебе понравилось?       Юри улыбнулся. Ну что за вопрос? — Конечно, — хрипло прошептал он. — Запомни эту ночь, хрюшка. Ведь это наша последняя ночь… — Что?! — ему, наверно, показалось. — Почему ты так говоришь? — Потому что ты мне больше не нужен…       Он не верил в то, что услышал. Разве… разве мог Виктор такое сказать? Нет, исключено. Но тогда почему-же так больно? Слезы застилают глаза, дыхание ускоряется, и хочется сбежать от правды. Юри поднялся на локтях, резко сел на кровати и… проснулся. ***       Больничный коридор был не таким уж длинным, но даже за то время, что они шли до дверей отделения, настроение у Юрия успело подпортиться: слишком уж часто Виктор бросал на него взгляды и держался поближе. Неужели боялся, что Плисецкий не справится с этими чертовыми деревяшками и упадет? Или в Никифорове пробудился инстикт мамаши-наседки, которая кудахчет рядом со своими цыплятками, накрывая крыльями? Юрий поморщился, но промолчал. Ни к чему ругань, сейчас еще надо как-то добраться до такси, минуя журналюг, которые ну просто до смерти желают получить пару-тройку эксклюзивных фото. — Хоть в окно выпрыгивай… — пробормотал Плисецкий, цокнув языком.       Виктор удивленно взглянул на парня. — Почему это? — А то ты не знаешь? — хмыкнул Юрий. — По-любому же видел этих упырей, когда шел сюда?       Никифоров потер подбородок, припоминая. — Да, кажется, видел нескольких. Но я не думаю, что тебе следует об этом беспокоиться.       Плисецкий фыркнул, но не от того, что сказал Виктор. С каждым шагом по коридору в голове Юрия все четче проявлялось осознание того, что происходит. И это было так странно. Больше двух месяцев назад он самолично послал Никифорова куда подальше, обозвал разными обидными словами, да и несколько дней назад тоже наговорил ему на эмоциях целую кучу гадостей, стараясь уколоть побольнее. И вот теперь они вместе выйдут на улицу, заберут вещи Юрия, и… будут жить вместе? Серьезно? Плисецкий до сих пор не мог поверить в это, настолько диким и сумасшедшим казалось всё это. Жизнь Юрия, похоже, не просто поворачивалась к нему разными сторонами — она вертелась на бешеных скоростях, как аттракцион в парке развлечений. Вот только слишком уж часто от этого аттракциона Плисецкого начинало тошнить.       Уже когда они подходили к регистратуре, а точнее — проходили мимо нее, Виктор и Юрий заметили стайку журналистов, сидящих на скамейках. Похоже, они были в курсе того, что сегодня Плисецкого выписывают, и держали свои фото- и видеокамеры наготове. Стоило объекту их ожидания появиться в поле зрения, все, как по команде, вскочили на ноги и подбежали к нему. — Юрий, пожалуйста, дайте короткое интервью нашему журналу? — Юрий, ответьте на пару вопросов? — Юрий, пару слов для наших зрителей? — Юрий!.. — Юрий!.. — Юрий!..       О, как же сильно, черт возьми, Плисецкому хотелось наорать на всех и послать по самому известному в России маршруту. Он держался буквально из последних сил и молчал, хмуро глядя на журналюг и пару раз зажмурившись от вспышек фотокамер. Виктора, стоящего буквально в шаге, «желтушники» сначала как будто и не заметили. Но чемпион сам выступил вперед, загораживая собой Юрия, и, слегка улыбнувшись уголками губ, спокойно и отчетливо произнес: — Юрию нужно отдохнуть, он ответит на вопросы позже. Простите, мы очень торопимся.       Плисецкий, услышав эту тираду, закатил глаза. Что он, немой, что ли? Сам не сможет сказать ничего? — Да щас! Положив ладонь на предплечье Никифорова и слегка пихнув последнего в сторону, Юрий сделал шаг вперед. — Отвечаю на вопросы: да, мне херово. Да, нога болит. Да, она сломана. Да, я видел, как умер Яков. Да, я пойду на его похороны. И да, я буду участвовать в гран-при. А теперь идите лесом, меня такси ждет.       Он сказал это буквально на одном выдохе, а после с неожиданным напором пробился через стенку журналюг и довольно быстро для человека на костылях добрался до двери, не заметив, как вместе с представителями прессы на него шокированно смотрел Виктор.       Никифоров подумал, что ему послышалось, и даже тряхнул головой, прогоняя морок. Юрий собрался участвовать в Гран-при?! Что?! Это просто не могло быть правдой, это вообще что-то нереальное. Наконец, Виктор сорвался с места и чуть ли не бегом устремился за Плисецким, который уже успел выйти на улицу. — Юрий? — позвал Никифоров, поравнявшись, наконец, с парнем, который уже открывал дверцу авто. — Ну чего еще? — Плисецкий повернул голову и посмотрел мужчине в глаза. — Мы едем уже или нет?       Виктор, помолчав немного, кивнул и помог Юрию сесть в машину. Что ж, этот разговор и вправду не для посторонних глаз, и здесь для него уж точно не лучшее место и время. Никифоров обошел машину и сел рядом с Плисецким. Такси мягко тронулось с места и двинулось в сторону центра.       Некоторое время они ехали в полном молчании, но Виктор все-таки решил спросить: — Ты уверен, что хочешь ехать туда? Может, лучше мне позже забрать вещи самому? — он взглянул на Юрия, но тот отрицательно покачал головой, продолжая наблюдать, как мелькают за окном дома, улицы и проспекты. — Барахло потом заберу. Мне надо… — он закусил губу, подбирая слова. — Короче, надо и всё…       Виктор не стал докапываться до Юрия с новыми вопросами и откинулся на сиденье, прикрывая глаза. Ему так хотелось, чтобы отношения между ним и Плисецким стали хотя бы чуточку теплее. Но Юрий упорно замыкался в себе и не желал впускать Никифорова в свой мир, закрытый от посторонних глаз, не желал доверять своему будущему опекуну. Это задевало, но пока что ничего поделать с этим Виктор не мог. Быть может, всемогущее время залечит и эти раны в душе Плисецкого? — Как знать… ***       Виктор не был здесь очень давно — наверное, лет десять. Само собой, тогда всё в этой квартире было по-другому: и мебель, и стены с полом и потолком. И, конечно, тогда, кроме самого Якова, тут никто не жил. Никифоров вновь почувствовал налет горечи: всё-таки надо было хоть иногда слушать своего ворчливого, но опытного и умного тренера. — Ты сам соберешь, что хотел, или помочь? — Сам, — ответил Юрий, сразу же решительно направляясь к одной из комнат. Когда Виктор, повременив, последовал за ним и огляделся, он был удивлен: комната принадлежала не Плисецкому.       Фельцман тренировал Никифорова долгие годы, но никогда за всё это время Виктор не задумывался, был ли он привязан к нему только в качестве ученика, или, может, их отношения были в каком-то смысле родственными? Конечно, этот человек был ему очень близок, но разве это одно и тоже? И вот теперь, глядя на то, как Юрий медленно перемещается по комнате бывшего тренера, чуть нахмурясь и внимательно рассматривая каждую вещь на столе, на полках в шкафу, Никифоров пытался понять, что чувствует сейчас этот парень? Яков по бумагам практически заменял Юрию семью, но были ли они действительно семьей? — Я, наверно, пойду заварю чай, — медленно сказал Виктор, решив под благовидным предлогом уйти и не мешать Плисецкому. Тот в ответ лишь молча кивнул, выдвигая верхний ящик письменного стола и заглянув внутрь. Никифоров, повременив и ощущая некоторую неловкость, вышел из комнаты, закрывая за собой дверь.       Он рассеянно водил ложечкой в кружке, глядя куда-то в столешницу. Виктор не спросил у Юрия, сколько сахара положить в чай, и стоит ли это делать вообще. Он просто насыпал столько, сколько обычно клал себе. Мысли в голове путались, столько было новых вопросов, на которые Никифоров мучительно искал ответы, и даже не с кем было посоветоваться, чтоб хоть немного проще их найти. Поговорить с Юри? — Но Кацуки и сам, похоже, запутался во всех этих жизненных перепетиях. С Плисецким? — Даже сама мысль об этом казалась смешной: Юрий не станет обсуждать с Виктором ничего, потому что всё еще считает его предателем и, мягко говоря, недостойным человеком. Да и если подумать, Плисецкий сам отчасти был источником многих сегодняшних проблем. А это значит, что говорить на эту тему он точно не захочет. И вот теперь, стоя на кухне, Никифоров вдруг отчетливо понял, что у него просто нет человека, который мог бы разделить с ним не только радость, но и жизненные трудности. Возможно, этим человеком мог стать Яков, но он ушел туда, откуда уже нет возврата.       Виктор услышал, шаги, потом еще один тихий щелчок закрывшейся двери и встрепенулся, выходя из легкого оцепенения. Он повернулся и, взяв две кружки, покинул кухню. *** — Почему я?! — Потому что ты. — Я не буду это говорить! И вообще, я выгляжу, как идиот. — Яша-а-а-а? — Наташа смешно хмурится, упирая руки в бока. — Не упрямься. И вообще — ты мне в карты проиграл! Ииии… и отдай камеру, я буду снимать! — Яша-Яша, — ворчит Фельцман, поднимая со стола дурацкую плетеную корзину и пряча ее за спиной. — Я уже дохрена лет Яков Аристархович, а она всё «Яша-Яша»… Кто такое вообще пацану дарит, блин?! — Любимая мама и строгий тренер, — нараспев ответила Наталья и засмеялась. Фельцман закатил глаза и подошел ближе к бортику, махнув рукой. — Юра, перерыв!       Белобрысый мальчишка обернулся, услышав свое имя, и, кивнув, подъехал к бортику. Открыв дверцу и выходя с катка, Юра надел на лезвия чехлы и поглядел на тренера. — Что-то рано перерыв настал. — Нормально, — буркнул Фельцман и тут же получил легкий тычок в бок. — Яша-а-а? — с нажимом сказала Наталья, уставившись на мужчину. — Да щас! — нахмурился тот и, прокашлявшись, снова перевел взгляд на мальчика. — В общем, что я хочу сказать?.. Юра, у тебя сегодня день рождения. Восемь лет. И ты… Блин, Наташа, давай сама?! Ну не умею я красиво говорить! — Не-а. Я свои слова потом скажу, не беспокойся. А сейчас твой черёд.       Яков что-то недовольно проворчал себе под нос. Мальчик же удивленно смотрел то на мать, то на тренера, слабо понимая, что происходит. Ну, день рождения, и что? Подумаешь… — Юра! — прокашлявшись в кулак, снова начал Фельцман даже громче, чем полагается. — Тебе сегодня восемь лет. А это такой возраст, когда ты еще не взрослый, но уже должен быть ответственнее и серьезнее, чем раньше. И чтобы проверить, насколько ты стал ответственнее, мы с Наташей хотели бы сделать тебе небольшой подарок.       Почти перед носом Юрия возникла плетеная корзинка. Мальчик недоуменно приподнял бровь, увидев лежащее в ней сиреневое покрывало. Но под тканью вдруг что-то зашевелилось, и через пару мгновений пушистая кошачья мордашка высунулась наружу, громко мяукнув и уставившись на именинника, который в этот момент выглядел ошарашенным. — Это же… — прошептал Юра, но не смог закончить фразу. — С днем рожденья! — радостно воскликнула Наташа, кинувшись обнимать сына, не заметив, как на строгом обычно лице знаменитого тренера появляется мягкая усталая улыбка.       Видео оборвалось. Юрий смотрел в экран, который теперь показывал лишь дурацкую серую рябь. Это всё?       Он опустил голову, закрывая глаза. Одному богу было известно, как же сильно Юрий хотел оказаться сейчас по ту сторону экрана. Он отдал бы за это что угодно. — Вы тоже были ответственны… Так почему же вы оставили меня?..       Что-то дважды тихо стукнуло. Мягкие шаги. Он ощутил, как две изящные ладони с тонкими пальцами обхватили его лицо, и открыл глаза, моментально утонув в чарующей синеве прекрасных сияющих глаз напротив. — Я никогда тебя не брошу. Обещаю.       Виктор рядом, он здесь, с ним. — Твои обещания ничего не стоят, — изумрудные глаза смотрят в упор, и в них хорошо заметны обида и осуждение. — Теперь всё будет иначе…       Виктор близко. Так непозволительно близко. Он чувствует его дыхание на своем лице. Его губы на своих губах. И, кажется, на этот раз не будет обманут.