Пепел Агапе

      Это было не в первый раз. Но всё же… Так по-другому, но не менее странно. Он не сопротивлялся, не чувствовал отвращения, даже не злился. В голове вдруг стало пусто, но одновременно чувство наполненности окутало Юрия от макушки до кончиков пальцев рук и ног. Ощущение неправильности происходящего забилось где-то в уголке подсознания. Это действительно происходит. Мужчина целует его. И не в щеку из вежливости, не по пьяни, не в лоб по-родительски. Нет. Он целует его, вкладывая в это нежность, ласку, заботу, а может, и что-то еще… — Прости… — шепчет Виктор, медленно отстраняясь и опуская взгляд в пол. — Я не знаю, что на меня нашло…       Юрий усмехнулся и произнес с легкой издёвкой: — Что, хочешь забрать свои слова обратно, сраный извращенец?       Виктор тряхнул головой, и серебристая челка колыхнулась из стороны в сторону. — Нет. Всё, что я сказал, абсолютно точно. Это обещание я выполню во что бы то ни стало. — Вау, — Плисецкий недобро оскалился в улыбке, — звучит как фраза из тупорылого супергеройского кино. Может, у тебя под штанами и красные труселя имеются?       Виктор посмотрел на Юрия. — И кто из нас извращенец?       Плисецкий был до странности спокоен, но при этом от него веяло высокомерием и пренебрежением. Никифоров и в самом деле почувствовал себя извращенцем под пристальным взглядом изумрудно-зеленых глаз. — Уж точно не я.       Юрий протянул руку и взял костыли, которые стояли рядом. Не очень ловко, но всё же поднявшись, он подошел к компьютеру, нажал на кнопку системного блока и вынул из дисковода диск, подписанный черным маркером. Положив его в прозрачный футляр, Юрий повернулся к Виктору, и тот сумел разглядеть надпись — «Юра и Наташа, 01.03.2009». Выходит, у Плисецкого день рождения в марте? Никифорову стало немного неловко: он знаком с Юрием давно, но совсем не знал, когда у того день рождения. Впрочем, должен ли он был это знать?       Между тем, Плисецкий сунул диск в рюкзак и, забросив его на одно плечо, вышел из комнаты. — Ты идешь? — поинтересовался парень, чуть обернувшись в дверях. — А ты уже всё собрал? — удивился Виктор.       Юрий отрицательно покачал головой. — Потом.       Никифоров поднялся на ноги и последовал за подопечным. До него только сейчас стало доходить, что он пять минут назад во второй раз поцеловал Юрия. И Виктор вдруг с удивлением для себя понял, что рядом с Плисецким ведет себя даже слишком странно. Он был словно под гипнозом временами, и контроль над собой практически полностью терялся. Но почему? Почему это происходит?! — В Европе такая херня называется «свободные отношения»… — Что? — встрепенулся Виктор, выныривая из омута размышлений и поглядев на идущего впереди Юрия. — Свободные отношения, — повторил тот. — Но я бы назвал это иначе.       Мужчина приподнял бровь, ожидая продолжения к уже сказанному. — Ты шлюха, Никифоров, — усмехнулся. — Элитная, но всё-таки шлюха.       Он снова повернулся и, повернув ручку, вышел за дверь, оставив Виктора стоять посреди прихожей в абсолютном ступоре. ***       Вся дорога до дома прошла в молчании. Они даже старались не смотреть друг на друга. У каждого из них в голове был полный кавардак. Хотя, если быть честными, Юрий уже давно сделал свои выводы, но не собирался ни с кем ими делиться, и Виктор чувствовал это, как никто другой. — Мы дома! — сказал Никифоров погромче, перешагивая порог.       Юри, услышав это, вздрогнул и вышел из кухни. Нет, не потому, что возлюбленный явился домой, а потому, что он пришел не один. Встреча с Плисецким казалась Кацуки испытанием. Почему, почему так сложно посмотреть в глаза подростку? — Привет… — тише обычного сказал японец, взглянув на вошедших. — Ты обедаешь? — улыбнулся Никифоров. — А? Н-нет, просто ходил выпить воды.       Их взгляды скрестились. Плисецкий и Кацуки неотрывно смотрели друг на друга, пока, наконец, Юрий не сказал с раздражением: — Чего пялишься? Никогда людей на костылях не видел? — Прости, — Юри почесал затылок и почувствовал себя виноватым. Но его извинения явно были не нужны Юрию, который уже направлялся в зал.       Снова воцарилась тишина. Лишь только слышно было, как Плисецкий поставил костыли и тяжело сел на диван. Виктор поджал губу, а потом попытался улыбнуться и сказать в привычной манере: — Может, пиццу закажем? — Было бы неплохо, — тепло улыбнулся Юри.       «Шлюха». Это будто стучало по черепу. Снова и снова. Снова и снова. Господи, как же сложно заглянуть в эти кофейно-карие глаза, которые смотрят с такой наивностью, с такой нежностью и добротой. «Шлюха, шлюха, элитная шлюха!». Как больно, как же мучительно больно… — Юри, можно с тобой поговорить? — Конечно, — Кацуки явно напрягся, но согласно кивнул.       Они прошли в спальню, и Виктор закрыл дверь. Юри стало совсем не по себе: похоже, разговор будет серьезным и явно не для ушей Плисецкого. Японец присел на кровать и наблюдал за тем, как Никифоров прошел по комнате, а потом оперся о комод, скрестив руки на груди и немного опустив голову. — Скажи мне, Юри, только честно, без всяких вежливых оборотов и прочего… Что ты думаешь обо мне?       Кацуки, судя по удивленному виду, не ожидал такого вопроса и замялся. Виктор терпеливо ждал ответа, но было заметно, что для него это очень важно. — Я всегда думал о тебе только хорошее, — уверенно сказал Юри, заглянув в глаза своего тренера. — Для меня ты всегда был идеалом, кумиром, почти богом. — Я говорю не о моей карьере, — покачал головой Никифоров. — А именно обо мне как о человеке. Теперь, когда ты знаешь обо мне многое, каким стало твое мнение?       Кацуки мягко улыбнулся. — Оно стало только лучше. Я никогда и подумать не мог, что судьба сведет меня с мужчиной. Что она подарит мне такого наставника, друга… и такую любовь… — он слегка покраснел.       Это было невыносимо. Это было слишком. Никогда еще за всю свою жизнь Виктор не ощущал себя такой мразью. И вроде всё не так уж страшно, и можно было просто забыть о том, что произошло, но Никифоров чувствовал, что не имеет права поступать так по отношению к Юри. Он должен быть честен с ним, ведь в этих глазах так чётко читалась преданность, откровенность и любовь. — Ты думаешь обо мне слишком хорошо. Я не достоин такого мнения о себе, поверь.       Кацуки тихо усмехнулся, тряхнув головой. — Мне все равно, что о тебе говорят другие. Для меня ты идеален и всегда будешь таким. — Я поцеловал Юрия. Дважды.       У него не было сил. Он больше не мог выносить этого. Слова, которые должны были быть приятными, ласкающими слух, теперь жгли его синим пламенем. И потому он выпалил на одном дыхании признание в своем грехе, в своем падении. Он рухнул в ад, где ему самое место. Так он считал теперь.       «Не молчи, прошу тебя, не молчи. Скажи, какая я сволочь. Что я скотина, что ты ошибался во мне. Чтоб шел я куда подальше. Только не молчи…». Виктор мысленно умолял Кацуки, потому что понимал, что любое оскорбление в его сторону было бы заслуженным. Наказание неминуемо, и оно было бы справедливым. — Когда ты целовал его… — полушепотом сказал, наконец, Юри, — что ты чувствовал?..       Это был один из самых сложных вопросов. Виктор прикрыл глаза и слегка нахмурился. Что, что же он чувствовал тогда? — Когда это произошло впервые, я… я воспринимал это как игру. Просто, чтобы доказать свою правоту, как в дурацком споре. Это почти ничего не значило.       Кацуки проглотил слюну, скопившуюся в горле. Сердце как будто сжали чьи-то холодные пальцы. — А во второй раз? — прошептал он, но Виктор услышал его.       Второй… это было еще сложнее. — Сначала я почувствовал жалость. Я хотел…       Он понял, что не знает. Виктор не мог ответить на этот вопрос даже самому себе. А врать Юри он больше не желал. — Я не знаю, — выдохнул он, глядя в пол. — Ты любишь его?       Он услышал, как дрожит голос Кацуки и поднял голову. В искрящихся глазах Юри Виктор увидел разочарование, боль и отчаянье. Он быстро сократил расстояние между собой и Кацуки, обхватил его лицо ладонями и горячо зашептал: — Нет. Нет, нет, нет! Я не люблю его, честно. Это совсем другое! Я… я люблю тебя…       Никифоров целовал лицо Юри, его щеки, по которым текли соленые слезы. Кацуки рвано дышал, закрыв глаза, и, похоже, не знал, как реагировать на всё это. Он стоял, как тряпичная кукла, временами всхлипывал. Наконец, он обнял Виктора за шею и прошептал: — Пожалуйста… если ты перестанешь любить меня… скажи это сразу, не мучай меня. — Я люблю тебя, — перебил Никифоров. — Прости меня. Прости, что я не идеален. Прости, что оказался обычным идиотом.       Бог свалился с Небес. И оказалось, что это очень больно. ***       И вот он снова здесь. В этом долбанном зале. Но теперь всё иначе. Хотя… иначе ли? Юрий мысленно взвешивал всё и понимал, что всё-таки многое не так. Да, Виктор будет его опекуном, но какой ценой это всё далось? Якова больше нет, нога Плисецкого сломана, и его карьера находится почти в том же состоянии. Да еще этот япошка притащился с ним. Почему вдруг стало так тихо? Юрий нахмурился и, поднявшись, вышел из зала и огляделся. Никого. Только дверь в спальню была закрыта. «Да не-е-е-е, — поморщился Плисецкий, — не может быть. Неужели вы там?..».       Стало противно. И знакомое до боли чувство ярости огнем запылало внутри. Неужели эти два пидора там решили заняться непотребством прямо сейчас? — Хоть бы до ночи подождали, суки! — не выдержав, крикнул Юрий, уставившись на дверь. — Совсем охуели, средь бела дня в сраку долбиться!       Тишина. — Козлы вонючие, — прошипел Плисецкий и поковылял на кухню. Сердце ускоренно билось. Так хотелось сейчас оказаться где угодно, лишь бы не в этой квартире.       Он только сел за стол, как услышал щелчок замка. Дверь в спальню открылась, и оттуда вышли вполне себе одетые Юри и Виктор. Похоже, Юрий ошибался насчет того, чем они там занимались наедине. Но настроение от осознания этого нисколько не улучшилось. В понимании Плисецкого они окончательно укрепились как «Два пидора». Впрочем, воспоминание о том, что сам Юрий нисколько не сопротивлялся, когда его целовал Виктор, настойчиво игнорировалось им в качестве аргумента того, что и сам парень не совсем традиционен в сексуальных предпочтениях.       Плисецкий знал, что эти двое смотрят на него. Но сам он демонстративно отвернулся, не желая ни глядеть на них, ни разговаривать с ними. Закрываются в комнате, о чем-то секретничают, а то, что происходило в той спальне, пока Юрия не было… Он не сдержался и поморщился. Сама мысль о близости Кацуки и Никифорова до сих пор была невыносимой. — Юрий? — позвал японец. — С тобой все в порядке? Мы там не делали… — Да насрать мне, чё вы там делали! — рявкнул Плисецкий. — Хватит уже блеять и думать, что я ничего не понимаю!       Он повернулся и гневно уставился на Кацуки. Тот, в свою очередь, немного смутился. Неизвестно, в какую сторону бы повернул этот разговор, в диалог вклинился Виктор: — Если тебе действительно все равно, тогда почему ты так орёшь?       Никифоров выглядел удивительно спокойно. Юрий скривился и не нашелся, что ответить, однако почувствовал, как начинает закипать с новой силой, хоть и пока молчал. — Пойду закажу пиццу, — так не дождавшись ответа, выпалил Виктор и скрылся в зале. — Чтоб ты ею подавился, — пробормотал под нос Плисецкий на русском.       Кацуки, наблюдавший за этим и оставшийся с Юрием один на один, фразы не понял, но по тону определил, что ничего хорошего сказано не было. — Виктор рассказал мне… — тихо произнес он.       Плисецкий резко вскинулся. — О чём это ты? — с нажимом спросил он. — О том, что два раза произошло между вами, — последовал ответ.       Юрий сунул руки в карманы толстовки и сжал кулаки. Вытянув демонстративно ноги, он зыркнул исподлобья на Кацуки и ядовито поинтересовался: — Что, между голубками такие доверительные отношения? Ну и что же теперь? Разрыдаешься? Или как стерва захочешь подраться? — он усмехнулся и закатил глаза. — Нет. Ничего такого, — повёл плечом Юри. — Главное, что он не стал мне врать. Я простил его, потому что он действительно дорог мне. Всё остальное не важно. — Это ты на меня намекаешь? Я уже сказал, что плевать хотел на ваши отношения. А то, что Виктору приспичило совать язык в мой рот — это его пидорские заморочки. Если он сделает это снова, я откушу ему губу.       Кацуки тяжело вздохнул. — Я надеюсь, что ничего такого не произойдет. Я не хочу терять его и ссориться с тобой.       Это было уж слишком. Юрий прикрыл глаза и негромко, но четко проговаривая каждое слово, сказал: — Тебе не нужно ссориться со мной, свинорылый. Я и так ненавижу тебя. И Виктора я тоже ненавижу. Я здесь только потому, что у меня нет выбора. Не строй иллюзий, что мы можем стать друзьями и будем петь песенки и срать бабочками. Вы оба — досадное недоразумение моей жизни, и я мечтал бы, чтобы вы в ней никогда не появились. Но это невозможно…       Конечно, Юри не ждал, что Плисецкий примет по-доброму, что будет ему улыбаться и всякое такое. Но все эти слова… У Кацуки было стойкое ощущение, что его избили. Его ненавидят. Причем нисколько не скрывая этого. — Все мы хотели бы что-то изменить. Но есть вещи, которые нам неподвластны. Значит, их просто нужно принимать, как есть.       Оба парня повернулись. Виктор стоял в дверях, сжимая в правой руке мобильник. ***       Уснуть было трудно. Еще бы, если ты практически голодный, и желудок настойчиво напоминает об этом. Юрий не стал есть пиццу, предпочтя скрыться в зале, чтобы просто не находиться в одной локации с Юри и Виктором. И теперь, лёжа на диване и тщетно пытаясь погрузиться в сон, Плисецкий обдумывал то, что было сказано им самим за сегодняшний день.       Он говорил, что ему всё равно. Говорил, что его никак не касаются отношения Никифорова и Кацуки. Говорил, что мечтал никогда не знать их обоих. Говорил, что сам не из «этих», и мужчины его не интересуют. А что в итоге?       Ему плевать? — Но если б это было так, он был бы абсолютно спокоен. Его не касается? — Тогда почему так хочется прибить и Юри, и Виктора? Почему видеть их вместе так чертовски неприятно? Не нравятся мужчины? — А как же то, что сердце так ускоренно начинает биться, когда Виктор рядом? И почему целоваться с ним было не только не противно, но даже… приятно? — Б.ть… — прошептал Юрий. — Яков, почему я не сдох вместо тебя?..       Он действительно чувствовал отвращение. Но не к Виктору. И даже не был уверен, что чувствует его к Кацуки. Но одно было понятно: он стал отвратителен самому себе.