Пепел Агапе

— Эм-м-м… какой странный набор продуктов… — Тебя забыл спросить, четырехглазый!       Это было чертовски странно. Даже в самом идиотском сне Юрий не мог представить, что однажды будет идти — точнее, ковылять — на костылях по гипермаркету в сопровождении Кацуки. Плисецкому очень хотелось сбежать отсюда, от любопытных глаз проходящих мимо людей да и в принципе от всех. Мало того, что сама ситуация выглядела бредовой, так еще и Виктор ушкондыбал вперед, таскаясь по кондитерскому отделу и нагребая в корзинку все новые и новые сладости. Юри же, в свою очередь, толкал перед собой тележку, в которую Плисецкий уже успел положить цветную капусту, редис, творог, молоко, кефир, мясо и даже желатин. Идя рядом с Кацуки, он старательно высматривал что-то на полках и явно четко знал, зачем сюда пришел. — Может, скажешь, что ты ищешь? — осторожно спросил Юри, получив в ответ лишь презрительный взгляд из-под нахмуренных бровей. — Я бы помог тебе это найти…       Плисецкий на минуту остановился и заглянул в корзину. Задумавшись, он поджал губу, а потом с некоторым сомнение выдал: — Не надо. Хватит пока что.       «Хватит? Но для чего?». Кацуки не был уверен, что понимает, зачем всё это Юрию, но вслух ничего не сказал. — Кому мармеладных мишек?       Виктор выскочил перед парнями как черт из табакерки. Весело улыбаясь, он тряхнул пакетиками с жевательным мармеладом, в другой руке все также сжимая корзину, почти доверху наполненную сладостями. — Я не знал, что эту марку еще продают. Прямо как из моего детства! — Во времена динозавров не было мармелада, дубина, — хмыкнул Плисецкий, закатив глаза. — С каких пор ты жрешь столько сладкого?       Лицо Никифорова недоуменно вытянулось. — Да я… не знаю… Захотелось вдруг, — он пожал плечами. — Юрий прав, сладкое вредно в большом количестве, — неожиданно подал голос Кацуки, и Плисецкий покосился на него, но промолчал. — Ты уверен, что не хочешь оставить хотя бы половину здесь?       Пятикратный чемпион поднял взгляд к потолку и, подумав, заявил: — Нет.       Юрий снова фыркнул и, развернувшись, поковылял в сторону кассы. — Эй, япошка, ты идешь?       Кацуки встрепенулся и, сделав полукруг, покатил тележку следом за Плисецким. Судя по лицу Виктора, наблюдавшего за всем этим, он уже успел где-то захомячить сладкое. — Надо же, прямо как настоящая семья… — тихо сказал он, улыбнувшись. Настроение его повысилось мгновенно, и, повременив, он также последовал за парнями. *** — Ай, блять!       Юрий одернул руку, отскочив назад, и чуть не свалился, но, по счастью, быстро сориентировавшийся Кацуки успел придержать его за плечи. Кастрюля на плите продолжала греметь крышкой, поднимающейся из-за кипящего варева. Не самый приятный запах стремительно распространялся по помещению. — Не знаю, что это, но я не буду это есть.       Оба Юрия синхронно повернулись и поглядели на стоящего в дверях сонного Никифорова. Виктор же, в свою очередь, неспешно жевал печенье, косо поглядывая в сторону кастрюли. — Тебе никто и не предлагает! — рявкнул Плисецкий, выпрямляясь.       Кацуки, сделав шаг, приподнял крышку и заглянул в кастрюлю, непроизвольно поморщившись от кошмарного аромата. — А что это? Какое-то русское блюдо? — Ага, — не сдержал усмешки. — Хер варёный. Специально для иностранных гостей. Хочешь попробовать?       Юри вопросительно поглядел на Юрия, приподняв бровь, и уже хотел что-то сказать, как рядом нарисовался Виктор. Зажав пальцами ноздри, он также заглянул в кастрюлю. — Кажется, кулинария не твое призвание, Юрио. — Заткнись, — выплюнул Плисецкий. — Я не виноват, что рецепт дурацкий. — Рецепт? — удивился Никифоров. — Хочешь сказать, что готовишь ЭТО по рецепту?!       Юрий демонстративно плюхнулся на стул и скрестил руки на груди, гордо задрав нос. — Это холодец. Не нравится — не жри. — Хоро-дец? — смешно повторил на ломаном русском Юри, хлопая глазами и переводя взгляд то на Виктора, то на Юрия.       Услышав это, Плисецкий не выдержал и, прыснув, громко расхохотался. Чёрт, они живут под одной крышей почти месяц, а Кацуки до сих пор не научился нормально произносить звук «л». Виктор также ухмыльнулся, но не стал смеяться.       Когда Юрий всё же успокоился, он, ухмыльнувшись, заглянул в глаза Кацуки и сказал: — Хородец и всё, что кончается на «дец», ждет тебя на льду, когда я вернусь. И на твоем месте я бы убежал на тренировку на космической скорости. До Гран-при не так уж и много времени…       Виктор перестал улыбаться. Ему не показалось? Он не ослышался? Ведь на все попытки Никифорова поговорить о том заявлении Юрия в прессе, последний отмалчивался, не желая раскрывать своих мыслей и планов ни на этот счет, ни на какой-либо другой. — Т-ты… ты действительно собираешься участвовать? — Юри выглядел глубоко шокированным. — Но ведь когда тебе снимут гипс и разрешат заниматься, у тебя будет слишком мало времени на подготовку!       Плисецкий оперся на костыль — теперь, кстати, единственный, потому как упорно не желал больше ходить с двумя — и, подойдя к японцу, сказал спокойно, но твердо: — Даже если мне снимут гипс за час до соревнований, я выйду на лёд. — Мало выйти на лед. Надо еще и что-то показать зрителю, — отозвался Виктор, опираясь плечом о стоящий рядом серебристый холодильник.       Юрий повернулся в сторону опекуна и все тем же тоном произнес, глядя в небесно-голубые глаза Никифорова: — Я покажу тебе то, чего не бывает на свете…       Слегка пихнув в сторону Юри, стоящего перед ним, Плисецкий покинул кухню, на которой на добрых пару минут воцарилось молчание. — Не знаю, почему, но я верю ему… — тихо сказал Кацуки, задумчиво глядя в уже пустой дверной проём. Виктор, в свою очередь, посмотрел на Юри и только глубоко вздохнул, не сказав ни слова. *** — Как странно… Я удивлен и одновременно ждал этих слов.       Они сидели в коридоре больницы. Виктор и Юрий. Ничего особенного, всего лишь плановый осмотр, проверка установленного аппарата Илизарова, замер конечностей. Плисецкий открыл глаза, поднимая голову и отстраняясь от стены, к которой прислонился спиной. — О чем ты?       Юрий спросил это чисто символически. Они оба прекрасно знали, о каких словах идет речь. — О том, что ты пообещал мне пару дней назад.       Эта фраза заставила Плисецкого усмехнуться. — Я всегда держу своё слово. Могу и тебя научить. Хотя, по-моему, твой случай безнадежен.       Никифоров улыбнулся. — А я уж было удивился, как резко ты повзрослел. Но обида в тебе живет долго, как оказалось. — Пошел ты. — Ай-яй-яй, как ты разговариваешь со своим опекуном, — укоризненно покачал головой Виктор. — В конце концов, я старше тебя. — Что-то когда ты мне в рот язык совал, тебя это не волновало. А тут — смотрите-ка! — оскорбленная натура!       Виктору нечего было ответить на это. Да и Юрий, похоже, этого самого ответа совсем не ждал. Но всё же эта брошенная фраза заставила Никифорова серьезно задуматься: Плисецкий до сих пор припоминает ему эти две ошибки. Если бы он относился к этому спокойнее, как к досадному недоразумению, разве стал бы он уже не в первый раз упоминать о произошедшем, да еще и с такой злостью, такой обидой? — Это так много значит для тебя? — наконец, негромко спросил Виктор.       Юрий ответил не сразу. — Только ты можешь делать что-то, не придавая этому никакого смысла и значения.       Если бы он знал, если бы почувствовал, как сердце Виктора будто сжали чьи-то холодные пальцы. И всё внутри вдруг резко запротестовало: «Нет! Это не было бессмысленно! Я не знаю, зачем сделал это. Но это не просто так!». И в тот же миг отвращение к самому себе накрыло Никифорова с головой. Он так явственно услышал в своей голове голос Юри. «Пожалуйста, не бросай меня, — исступленно шептал он. — Мне не нужна эта жизнь без тебя…». Эти слова были так прекрасны. Вот только достоин ли он их? — Ты очень странный мальчик, Юрио. Сначала называешь меня шлюхой, а потом ищешь в моих поступках какой-то смысл…       Туше. — Так значит, его всё-таки не было?       На секунду Виктору почудилось, что он слышит в голосе Юрия разочарование. Или не показалось? — Есть такое выражение — «Я знаю, а вам только предстоит узнать». — Я не уверен, что хочу этого…       Дверь в кабинет открылась, и оттуда вышел пациент. И сразу же после этого медсестра пригласила Плисецкого пройти на осмотр. — Я теперь тоже, — выдохнул Никифоров, но его уже никто не слышал. *** — Юрий?       Плисецкий перевел взгляд на вошедшего в зал Кацуки и слегка удивился. — Чего тебе?       Юри слабо улыбнулся. — Только не смейся надо мной. Я прочитал о том блюде, которое ты пытался приготовить… и решил сделать его сам…       Юрий посмотрел ниже и увидел в руках японца небольшой поднос, на котором стояли пара тарелок, нарезанный аккуратными кусочками хлеб и небольшая красная кастрюлька. Сначала до Плисецкого не дошло, о чем это говорит Кацуки, но когда он понял, глаза его удивленно округлились. — Погоди-ка, хрюндель… Ты что, приготовил ХОЛОДЕЦ?!       Юри немного смущенно кивнул. — Ты серьезно?! Ты, бля, серьезно?! — Юрий хохотнул, вгоняя японца в краску окончательно. — Ну да. Я, правда, не уверен, что получилось, как надо. Но я всё делал по рецепту, — он снова кивнул. — Попробуешь?       Плисецкий откинулся на спинку дивана. — Отравить меня хочешь? — насмешливо спросил парень, и Юри улыбнулся. — Нет, что ты.       В зале воцарилось неловкое молчание. Плисецкий отвернулся в сторону окна, а Кацуки, не зная, что делать, переминался с ноги на ногу, ожидая, что скажет тот, для кого, собственно, блюдо и было приготовлено. — Зачем тебе это, четырехглазый? Я сказал тебе уже давно, что мы никогда не будем друзьями, семьей или тому подобной херотенью. — Я помню, — негромко, но уверенно ответил Юри. — Тогда ради чего? Хочешь казаться хорошим для всех? Особенно для Виктора? Кстати, где этот хрен моржовый? — Кто? — не понял японец. — Виктор, — закатил глаза Плисецкий.       Кацуки легко рассмеялся. — Как ты странно его называешь. Он не сказал мне, куда едет. Но обещал скоро вернуться. — Обещал, — хмыкнул Юрий.       Почувствовав, что напряженная атмосфера в комнате стала чуточку меньше, Юри подошел ближе и, наклонившись, поставил поднос на журнальный столик, после чего сел на диван, хоть и на некотором расстоянии от Плисецкого. Всё-таки, лучше не дразнить отдыхающего льва. Хоть он и молодой. — Ты всё это время готовил странные блюда. Это ведь из продуктов, которые помогают костям быстрее срастись?       Пока что Юрий молчал, и Кацуки решил, что может продолжить. — Я хочу помочь тебе. Но это не для Виктора. И даже не ради тебя самого. Это всё для меня.       А вот это звучал действительно необыкновенно, и Плисецкий даже приподнялся, ровно сев на диване. — В каком смысле?       Набрав в грудь побольше воздуха, Юри посмотрел в глаза Юрия и почти на одном долгом выдохе произнес: — Для меня очень важны эти соревнования. Может быть, это мой последний сезон. Я стараюсь изо всех сил, чтобы выступить достойно. Чтобы не опозорить ни Виктора, ни себя самого. И, может, я не хватаю звезд с неба как фигурист, но я очень хочу выйти на лёд вместе с теми, кто действительно может многое и имеет в этом талант. Мне кажется, что ты должен быть среди этих людей. Поэтому я хочу тебе помочь.       От этой тирады Юрий поморщился. — Ну надо же, я сейчас разрыдаюсь. Что за игры в благородство? Высокие цели, хочу-ворочу, бла-бла-бла?.. Какого хера тебе надо на самом деле, свинорылый?       Они сидели рядом, глядя друг на друга, и молчали. Обстановка в помещении снова потихоньку накалялась. Когда «игра в гляделки» затянулась, Кацуки с уверенностью в голосе ответил, даже слегка приосанившись. — Я хочу победить достойного соперника. Я хочу победить тебя, Юрий.       Он видел, как зажигаются хитрые искорки азарта в зеленых глазах. Как расцветает на лице озорная ухмылка. Это было почти завораживающее зрелище, и Юри смотрел внимательно, наблюдая за каждой черточкой лица Плисецкого. — Много хочешь, хрюшка.       Кацуки как будто рухнул вниз. — Мы жрать-то будем или нет? Давай уже свой «хородец». Но если ты меня отравишь, я найду тебя в аду, узкоглазый. ***       «Если хочешь быть особенной — сделай что-то особенное. Иначе так и останешься простой канарейкой». — Хрена лысого. Я теперь долбанный феникс.       Ему вдруг стало смешно. Он делает шаг. Еще шаг. И еще. Виктор идет следом, япошка не отстает. Но Юрию кажется, что он здесь совершенно один. Сейчас он выйдет к журналюгам, сядет за стол, где уже присутствуют несколько фигуристов со своими тренерами. Очередная пресс-конференция? — О, нет, только не теперь. Юрий чувствовал, как внутри него снова загорается огонь. Но это не ярость, как бывало обычно. Это пламя надежды, мечты, стремления, гордости, чести и жгучего желания подняться так высоко, как только возможно. Гордыня — смертный грех, и бог карает за это адскими муками. Но Плисецкий был уверен, что он уже расплатился за всё. Разве нет? Даже если он ошибается, Юрий готов держать ответ перед богом, дьяволом, перед кем угодно. И на этот раз ему есть, что сказать. — Юрий, как давно вам сняли гипс? — Четыре дня назад. — Это правда, что вы намерены участвовать в предстоящих соревнованиях? — Я же сказал еще в прошлый раз.       Тупость журналистов немного раздражает. — Но ведь у вас осталось мало времени на подготовку. Вы считаете, что успеете подготовить программу? — Моя программа готова.       Вспышки камер как будто замелькали чаще, «желтушники» шумят, словно рой пчёл. — Кто ваш тренер? Виктор? — Мой тренер — Яков Фельцман.       Он буквально кожей чувствует, что Никифоров и Кацуки смотрят на него. — Он помог мне отработать хореографию, которую я составил сам. Моя новая программа называется «Пепел Агапе».       Он был уверен, что журналисты ничего не поняли. Но на это было плевать. Юрий знал, что тот, который сидит в метре от него, поймёт всё прекрасно. А может, и не он один.