Пепел Агапе

Ты боишься меня, как боятся лавины в горах. Ты боишься меня, как боятся лесного пожара, Но вкусил ты однажды смертельного яда нектара, Но уже ты блаженство познал, ты парил в облаках. Ты боишься меня, но назад ты уже не свернёшь. Ты боишься меня, но попал ты в лавину шальную, Так случайно сошедшую лишь с одного поцелуя, Навсегда в ней останешься, жизнь ты свою не спасёшь. Ты боишься меня, ты боишься во мне раствориться… Без остатка растаять в сжигающей огненной страсти, Оказаться под чарами сладкой таинственной власти… Я тебя околдую… Я — Феникс — волшебная птица. (HITOMI, интернет-автор)

      Словно в первый раз. Юрий затягивал шнурки, он делал это уже неоднократно. Но ему казалось, что он вернулся в тот самый день. Только тогда Наташа помогала ему надеть коньки впервые. И вот теперь он остался один. Он не позволил Виктору присутствовать на его первой после снятия гипса тренировке. Нет, Никифоров не увидит раньше времени то, что Юрий так жаждал ему показать.       Какое волшебное чувство. Он слышит, как остро отточенные лезвия разрезают лед, он ощущает, как встречный поток воздуха слегка колышет его золотистые волосы. Он поднимает руки, прохлада окутывает тело, но внутри так тепло, словно Новый год, Рождество, день рождения — всё это наступило прямо сейчас.       В ноге ощущается легкая боль, но с каждым движением становится всё легче. Мышцы снова разогреваются, приходят в тонус. Хвала небесам, что программа была почти готова до того страшного вечера. И теперь ее надо отточить, надо вернуться на прежний уровень, а может, и повысить его. Как жаль, что это было просто лишь на словах. — Я смогу. Я смогу. Я смогу…       Это стало его молитвой. Юрий не был религиозен. Но это не тот случай. ***       Юри скользит плавнее, сбавляя скорость, поднимает руки, принимая позу. Номер завершен, тренировка подходит к концу. — Отлично, ты молодец, — Виктор мягко улыбается и хлопает в ладоши, поднимаясь на ноги.       На лице Кацуки расцвела счастливая улыбка. Хотя они с Никифоровым вместе уже довольно немалое время, он всё никак не может до конца привыкнуть к похвалам от тренера и возлюбленного в одном лице. — Теперь я чувствую страсть в твоих движениях. Даже сильнее, чем раньше. Что-то поменялось для тебя?       О, да, перемена несомненно была. И у нее даже было имя — Юрий. Сейчас, когда Кацуки знает о том, что в это же время на другом катке Плисецкий отрабатывает свою программу, он не может быть спокоен. Он даже не уверен, что сейчас выражал в танце только страсть. Почему, почему же одна мысль о том, что он будет соревноваться с Юрием, так будоражит всё внутри Юри? Да, Плисецкий — очень сильный соперник, но только ли в этом причина? — Да, я… я чувствую прилив сил. И, наверное, немного волнуюсь.       Кацуки улыбнулся и вышел с катка, надев чехлы на лезвия. — Ты в самом деле доволен? — Само собой, — развел руками Виктор. — Какой смысл мне говорить неправду? Я же твой тренер, в конце концов.       Юри сел на скамейку. — Знаешь, я должен тебе сказать… — он вздохнул. — В том, что у меня теперь получается лучше выражать чувства на льду, есть твоя большая заслуга. Ведь я больше не вдохновляюсь едой или еще чем-то подобным. Меня вдохновляешь ты…       Они смотрели друг на друга. И кажется, слова были почти не нужны. Но всё-таки Никифоров, подойдя ближе, присел рядом с Юри и, повернув его лицо к себе за подбородок, с улыбкой сказал: — Всё дело в том, кацудончик, что теперь ты на своем опыте знаешь, что такое обжигающая страсть. И можешь показать это другим. Это наша общая заслуга, не моя…       Он закрывает глаза и чувствует мягкие шелковые губы на своих губах. Выходит, они вместе создали то, что теперь наполняет Юри. И ему очень хотелось верить, что не он один ощущает эту наполненность. — Если не ты, то никто, Виктор. Я мог почувствовать это только с тобой… ***       Это утро было тихим. Зловеще тихим. Юрий молчал, Кацуки тоже не заводил разговора, и даже Виктор, временами пытавшийся пошутить, вскоре махнул на эту затею рукой и просто собирался вместе со всеми. Этот день, наконец, настал. Два часа назад их самолет приземлился в Барселоне, и теперь все трое в гостиничном номере ощущали себя, как голодные тигры в одной клетке. В открытый конфликт пока никто не вступал. Оно и понятно: решающая схватка будет не здесь. Она состоится на льду. Сегодня вечером. — Как насчет пройтись по городу? — наконец, выдал Виктор, слабо улыбнувшись. — Я не пойду, — отрезал Юрий. — Я тоже, — как ни странно, присоединился Кацуки.       Виктор поджал губу. С одной стороны, он понимал, почему эти двое так ведут себя, с другой — его уже изрядно напрягало это молчание, эти взгляды друг на друга. И самое раздражающее — Никифоров не мог до конца увидеть, что чувствуют Плисецкий и Кацуки, когда случайно или намеренно устанавливают зрительный контакт. Что читалось в их глазах? Ненависть? — Нет, это что-то другое. Похожее, но не то. Дух соперничества? — Больше смахивает на правду. А еще? Что еще? Виктор всегда немного раздражался, когда не мог в чем-либо разобраться. Но, конечно, за годы доведя мастерство скрывать свои эмоции внешне, он никоим образом этого не показал.       Плисецкий закинул на плечо рюкзак и, поднявшись на ноги, уже направился было к выходу, как вдруг Виктор снова оживился: — Кстати, Юрио, а что насчет твоего костюма? Почему я его до сих пор не увидел? — Потому что его еще не привезли, — пробормотал Юрий. — Когда выйду на лёд, тогда и увидишь. — И куда ты собрался? — поднял бровь Никифоров. — Пройдусь. Один, — Плисецкий выделил голосом последнее слово.       Дверь закрылась, и по коридору послышались удаляющиеся шаги. — Мда…, а с компанией гулять веселее, — задумчиво произнес Виктор. — Наша компания ему не по вкусу, — грустно улыбнулся Юри. ***       Юри ходил из угла в угол. Маленькая комнатка отдыха в огромном ледовом дворце, где сейчас находились Плисецкий и Кацуки, казалась тесной картонной коробкой. — Хорош мельтешить, задолбал уже! — прорычал Юрий, и японец остановился. — Прости, — он виновато улыбнулся. — Просто волнуюсь немного.       Плисецкий цокнул языком и отвернулся. Но тут открылась дверь, и в комнатку чуть ли не на огромных скоростях ворвался Виктор, и лицо его в этот момент было такое взволнованное, словно его прямо сейчас отправят в космос. — Я принес! Лист с порядком выхода. Жеребьевка состоялась, три часа назад!       Он шмякнул бумажку на маленький журнальный столик, и оба Юрия тут же склонились над ним, чуть было не столкнувшись лбами. Каждому из парней была интересна не только своя очередность, но и того, кто находился напротив. — Юри Кацуки, номер семь, — прошептал японец. — Юрий Плисецкий, номер тринадцать…       «Твою мать. Идиотское число». Суеверия суевериями — семерка Юрию импонировала больше. Но теперь ничего не поделать. Порядок установлен, и с ним не поспоришь.       Виктор смотрел на парней и не смог сдержать улыбки. Их волнение было так похоже на его. Перед своим дебютом во взрослом чемпионате он чувствовал себя точно также. Хотя сейчас, по большому счету, такой же дебют был только у Юрия, но какое это имело значение? Эмоции те же. Во всяком случае, Никифорову так казалось. — Отлично, успеем выпить кофейку, — пошутил он, и две пары глаз тут же уставились на него.       Плисецкий плюхнулся обратно на диван и запрокинул голову на спинку. — Когда начало?       Виктор посмотрел на часы. — Через двадцать минут. Не хотите переодеться сейчас?       Кацуки кивнул, Юрий же, в свою очередь, отрицательно помотал головой. Его костюм сейчас мирно висел в шкафчике в углу, бережно упакованный в чехол службой доставки. Ни Никифоров, ни Юри до сих пор его не увидели, а спросить о нем снова никто не решился.       Юрий уже видел костюм Кацуки раньше — в интернете было немало фото и видео с отборочных мини-соревнований. Сам же Плисецкий в таких на этот раз не участвовал из-за травмы, и теперь пробиться на Гран-при ему удалось только с помощью Виктора. Да и то не без потерь: Юрий по решению комиссии должен был выйти на лёд с изначально ОТРИЦАТЕЛЬНЫМ количеством баллов. Не много — всего лишь десять — но даже эти крохи могут оказаться существенными. Плисецкий не стал противиться такому исключительному решению, он был готов на всё, лишь бы оказаться сегодня здесь.       Оглядев Юри с ног до головы, Юрий поморщился: — И кто придумал этот костюм?       Японец неожиданно смутился. — Мы с Виктором придумали его вместе.       На это Плисецкий больше ничего не сказал, просто выйдя из комнаты и вернувшись обратно спустя десять минут уже со стаканом кофе. — Мог бы и нам принести, — улыбнулся Виктор. — Тебе надо — сам и иди, — огрызнулся Юрий, хотя и сам не особо понимал, почему. Отчего-то когда Никифоров обращался к нему, Плисецкий начинал раздражаться. А когда видел, как он говорит Юри слова поддержки и даже в открытую обнимает — еще больше. Хотелось просто хлопнуть дверью и уйти или что-нибудь сломать. Но пока что парень держался, хоть временами и грубил. Но, похоже, Никифоров такому поведению подопечного был совсем не удивлен, поэтому либо отшучивался, либо просто игнорировал выпады в сторону себя и Кацуки.       Еще двадцать минут прошло в молчании. Юри надел поверх костюма спортивную куртку и теперь немного нервно постукивал пальцами по своим коленям, сидя на диване. Плисецкий подпер кулаком щеку и выглядел довольно отстраненно. Виктор поглядывал то на одного, то на другого, и, наконец, приобняв Кацуки одной рукой за плечи, весело объявил: — Ну что, сейчас будет начало. Пойдем, посмотрим на конкурентов?       В первые секунды после того, как услышал это, Юри выглядел совсем как затравленный щенок. Но спустя буквально полминуты он сжал кулаки, приосанился и, встретившись взглядом с тренером, решительно кивнул. — Ты с нами, Юрио? — Нет, — отрезал Плисецкий, снова прикрывая глаза.       Вопросов больше задавать никто не стал. И вскоре Юрий остался в комнате совершенно один. *** -…блестящее выступление, должен вам сказать. Напоминаю вам, что, по мнению многих экспертов фигурного катания, именно Жан Жак Леруа имеет одни из самых больших шансов на золото в этом году. Однако, не будем принижать остальных фигуристов, поскольку мнение — это одно, но нас может ожидать множество сюрпризов. — Согласен. К примеру, одним из сюрпризов этого года является то, что у японского фигуриста Юри Кацуки, который выступает следующим, тренером стал сам Виктор Никифоров, живая легенда этого спорта и пятикратный чемпион. — Звучит почти как «У меня в рукаве козырной туз».       Спортивные комментаторы сегодня прямо-таки разорялись на различного рода шуточки, хотя часто тем, о ком они говорили, было не до шуток. Тот же Юри сейчас уже был готов покрыться холодным потом, но упорно не хотел подавать вида, что он волнуется, а его сердце стучит так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. По-видимому, получалось плохо, потому что Виктор всё-таки заметил беспокойство ученика и снова обнял его. — Если я — твое вдохновение, то тебе не в чем сомневаться, — прошептал он на ухо Кацуки, и тот улыбнулся. — Я не подведу тебя. — Правильно говорить — «нас», — усмехнулся тренер, отстранившись и подмигнув Юри. — Нас, — повторил японец и глубоко вдохнул, а затем с шумом выдохнул. — Пора… *** — Итак, дорогие зрители, Юри Кацуки вы можете видеть сейчас на своих экранах, и он продемонстрирует нам программу с весьма занятным названием — «Юри на льду». Очень смело.       «Ты нужен мне как воздух. Как солнечный свет. Я сделаю всё ради твоей улыбки, обещаю».       Первые ноты так ласкают слух. Юри прикрыл на пару секунд глаза, толкнулся вперед, делая первый шаг. Всё только начинается, а сердце бьется так ускоренно. Плавные, но в то же время стремительные взмахи руками. Так, словно он пытается поймать ветер в ладони. Тысяч глаз наблюдают за ним в этот момент, но разве это важно? Главное — именно эти лазурно-голубые глаза. Самые близкие на свете.       Он заходит на новый поворот. Тройной тулуп, зрители аплодируют. Музыка так легка, так чудесна, что, кажется, все сейчас смогли представить пальцы, скользящие по клавишам рояля. Юри пытается играть музыку своего тела. Такую, какая когда-то покорила Виктора, заставив его преодолеть сотни километров.       «Ты обещал, что мы будем есть кацудон вместе. Еще много-много раз. Мы будем встречать рассветы и провожать закаты. Много-много раз. Пожалуйста, сдержи свое слово».       Дыхание немного сбивается, и чувствуется напряжение во всем теле. Сейчас, именно сейчас… Четверной тулуп, разгон. Он огибает арену и возвращается в центр, обласканный светом прожекторов. Вращение бильман, музыка набирает обороты, становится насыщенней, подключаются скрипки. Боже, какое блаженство…       «Пожалуйста, смотри на меня. Мне это так необходимо. Я живу, пока ты смотришь на меня. Я дышу, пока ты дышишь рядом со мной».       Снова, шаг за шагом он набирает скорость. Сейчас, финальный момент, самое главное. Тройной риттбергер-тройной флип. Разгон, и вот уже так близко поворот. Дыхание замирает, и… Четверной тулуп — раз! Четверной тулуп… всё закружилось, и ладонью Юри касается льда. Всего на две секунды. Нельзя, нельзя отчаиваться! Закончить программу достойно. Сыграть музыку тела до конца!       «Моё сердце бьется ради тебя…». *** — Прости меня, я всё-таки напортачил…       Виктор улыбается, и это как бальзам на душу. В его улыбке для Юри заключено всё: весна, цветущие деревья, соленый бриз и восхитительный закат. Разве нужно что-то еще? — Разве может быть плоха мелодия сердца? Музыка души и тела? — спрашивает Никифоров. — Быть может, ты другого мнения, но я услышал ее, и мне очень понравилось.       Это счастье. Оно выглядит и звучит именно так. Пусть говорят, что угодно, люди, но счастье — оно такое. В простых словах, в простых объятьях. В бездонных голубых глазах и улыбке на тонких губах. ***       Минуты тянутся, как расплавленная карамель. Но в них нет сладости. Как хочется ускорить время, приблизить момент, когда все слова будут сказаны, все движения выполнены, все ноты услышаны, а мысли передуманы.       Он не мог, да и не хотел смотреть на выступление Юри. Нет, нет, только не снова. Юрий не хотел признавать, но несмотря на свою уверенность, ему было немного страшно. Он боялся, что это повторится снова: все силы брошены на то, чтобы стать лучше, и даже сердце бьется словно по приказу. Но выбор сделан еще до того, как бой начался, ведь так? И ты проиграл до того, как вышел на поле битвы. Вот только… война ли это? За что сражается Юрий теперь? — Лишь тишина в ответ, но… — Это не война. Это последнее слово. И оно — за мной…       Шаг, еще шаг — и дверь маленькой комнатки закрывается, оставляя в этих стенах лишь дыхание ушедшего Плисецкого. *** — Ну что же, думаю, не ошибусь, если скажу, что сейчас будет одно из долгожданных выступлений сегодняшнего вечера. Юрий Плисецкий с минуты на минуту должен выйти на лёд. Для тех, кто не в курсе, скажу, что это дебют Юрия на взрослых соревнованиях. — Да, и ко всему прочему, этот молодой фигурист меньше месяца назад снял гипс после автокатастрофы, в которой, к сожалению, погиб его тренер Яков Фельцман. — Я считаю, то, что Юрий нашел в себе силы продолжить отрабатывать программу и сегодня присутствует здесь, достойно уважения. Что ж, давайте посмотрим, во что вылились все старания Юрия…       Он расстегивает куртку, обнаруживая под ней прекрасный костюм. Он сшит специально для него, для Юрия. Почти белоснежный вверху, к низу становится желтым, приобретая оттенки оранжевого, красного, и потом переходя во все более темные цвета, заканчиваясь черным от коленей до стоп. Кажется, будто это живой огонь, обретший облик прекрасного юноши. Или же, словно… сгорающего ангела?       Он в центре, и на арене темно. Лишь только стройный силуэт в круге огней прожекторов. Все взгляды устремлены на него, и даже перешептываться в этот момент никто не решается. Мир замирает. И в нем остался только Он один. И эта музыка, что проникает в самые темные уголки, освещая своей красотой.       «Ты и я — болезненно потерянные, разочарованные На дорогах мира…*.»       Еще никогда он не был настолько свободен. Он не знает, нужна ли ему эта свобода. Даже не уверен, что знает, что с ней делать, но сейчас лишь она — это главное. Его ладони легки, движения плавны и нежны. Но в них столько боли. Словно птица с подрезанными крыльями, что пытается догнать улетающую в небе стаю.       «Посмотри. Что ты видишь теперь? Видишь ли ты то, что хотел? Не отводи взгляд, пока я здесь. Ты не имеешь на это права».       Молчаливый призыв, но нужны ли слова? Первый прыжок — тройной флип, следом — тройной тулуп. Безупречно и легко. Ты ведь этого хотел, «живая легенда»?       Но техника уходит на второй план. Важнее всего сейчас то, что внутри у Юрия. А там так много всего. И каждый взмах рукой, каждый изгиб стройного тела, каждый брошенный в бесконечность взгляд — всё это говорило, пело, кричало, пытаясь поведать о своих мучениях, о пережитом, но не забытом.       «Ты и я — среди фантазий и логических доводов…*».       Нет, мастерство не только останется с ним. Оно будет расти, оттачиваться, становится всё изящнее и прекраснее… Четверной тулуп — раз! Секунда. Четверной тулуп — два! Юрий слышит, как аплодисменты, словно шум далекого океана, прокатывается по трибунам. Разве могло быть иначе? — Только не для него.       «Ты отвечаешь за свои слова только тогда, когда хочешь. Ты помнишь только то, что тебе выгодно помнить. Ты касаешься того… кого хочешь касаться? Почему ты касался меня? Почему?».       Ему кажется, что он ощущает, как заживают израненные крылья. В изумрудных глазах промелькнула надежда. Быть может, и он увидит эти дальние, таинственные и прекрасные берега? Быть может, и ему посчастливится посмотреть на облака сверху? Разглядеть цветные узоры лесов, полей и рек?       Он понимает, что способен на многое. Он уверен, что сбрасывать его со счетов не позволит никому. Если где-то там, впереди, мерцает, переливаясь мечта — пусть даже кажущаяся неосуществимой — он исполнит ее. Центр арены так близок… Ультра-си — тулуп в четыре оборота, и сразу же за ним, через каких-то пять метров — каскад тройной аксель-ойлер-тройной флип. Новый шквал аплодисментов, новый прилив сил.       «Мы пытаемся спасти то, что еще возможно. Твоя полуулыбка под прелюдии Баха Ведет меня сквозь зеркало воспоминаний И превращает нас в неделимую тень. Тень, что побеждает одиночество…*».       Небольшой полукруг, дыхание замедляется, а с ним — и скорость. Он останавливается в центре, обнимает себя за плечи, закрывает глаза, и чувствует, как горячие слезы катятся по щекам. Но на душе так легко. Раны заживут. Пускай не сразу, но всё же…       «Я прощаю тебя…».       Музыка стихла. Секунда. Две. Три. Свет становится ярче, зрители поднимаются на ноги, взрывая арену бурными овациями.       Он воскрес из пепла. И даже если стая забудет о нём, он увидит прекрасные земли. Он долетит до солнца, даже если придется сгореть вновь…