Особый подход

Утро для Стайлза начинается часов в 11:00. Он потягивается, широко зевает и, не торопясь, встает с кровати. Двадцать минут назад прислуга доложила, что его хотят видеть. Мужчина ждет его внизу. Мужчина, представившийся Питером Хейлом. Что-то он зачастил в последнее время. Торопиться Стайлз не собирается. Уж кого он точно не хочет видеть субботним утром, так это Хейла. Проходит полчаса, сорок минут. Стайлз сбрасывает футболку и трусы в корзину, смотрит на себя в зеркало. Неотразим как и всегда. Один из плюсов того, что ты живешь один — это ложиться и вставать, когда тебе захочется, а не бежать по первому зову родителей или преподавателя, потому что тебе надо выбросить мусор, сходить за молоком или сделать еще какую-нибудь бесполезную хрень. Стайлз наслаждается утренней дрочкой, любуясь на себя в зеркало, доходящее до пола, а затем и утренним душем, смывая легкую дрожь и белую сперму с живота. Когда он спускается в гостиную — чтобы пройти на кухню, а отнюдь не потому что собирается встретиться с преподавателем, — то искренне удивляется, застав Питера за чтением Фицджеральда на своем диване. Какого черта он все еще здесь? Стайлз прищуривается, не сводя взгляда с преподавателя, обходит кресло и садится в него — прямо напротив Питера. — Здравствуй, Стайлз, — говорит Питер, не отрываясь от книги. — Ты долго. По спине Стайлза пробегает табун мурашек, стоит ему вспомнить об утренней дрочке. Кажется, преподавателю известно, чем он занимался там, наверху, пока Питер ждал его здесь. Почему бы ему не спросить напрямую, кого он представлял, мастурбируя в душе? — Да. Надеялся, что вам надоест ждать и вы свалите к тому моменту, как я спущусь. — А я все еще здесь, — громче продолжает Питер, захлопывая книгу. — Вы все еще здесь, — раздосадованно произносит Стайлз, вальяжно раскинувшись в кресле и сложив руки в замок у лица. — Почему? Стайлз искренне недоумевает. Почему Питер все еще здесь? Почему он вообще сегодня здесь? — Кип Кроумбел, — громогласно произносит Питер, будто тот сейчас должен появиться здесь. — Знаешь его? Стайлз вновь прищуривается, сканируя Питера. Опять лекция по поводу таблеток? — Допустим, — уклончиво отвечает он. — Он мертв, — сухо излагает Питер. — Покончил с собой вчера вечером, наглотавшись таблеток. У Стайлза почва из-под ног уходит. Кресло кажется слишком мягким, и он утопает в нем, растворяется, как таблетка аспирина в воде. Очертания комнаты стираются. Стайлз тонет. Питер то пропадает, то оказывается слишком близко. — Благодари Бога и Кипа за то, что никому неизвестно, откуда он взял эти таблетки, — непонятно откуда исходит голос. Гул в ушах становится громче. Этот гул походит на крик. Стайлзу хочется свернуться калачиком и закрыть уши руками, но, кажется, что слова и тогда будут проникать ему в голову, минуя слух и поступая сразу в мозг. — Но мы-то с тобой знаем, где он их взял. Не так ли, Стайлз? Слова Питера отдаются эхом в голове, бьются о черепную коробку. «Но мы-то с тобой знаем, где он взял их. Мы-то знаем». Питер расплывается перед глазами, Стайлз едва видит его, уши забило ватой. Стайлз с трудом остается в сознании. Приходится вцепиться в подлокотники, но они не помогают. Стайлзу плохо. — Родители Кипа говорят, что у него была депрессия, он вечно ходил хмурый, подавленный, но обсуждать проблемы не хотел. Как жаль, что у него не было друга, с которым можно было все обсудить. Ты согласен? Как хорошо, что у него был врач, который выписал ему антидепрессанты. Как хорошо, что никто не задавал вопросов. Стайлз машинально кивает на заданный вопрос. Его подбородок ударяется о грудь. Становится тяжело дышать, сердце больно бьется о ребра. Его тошнит, но с места сдвинуться он не может, как и сказать учителю, что визит окончен. — Я хотел лично тебе об этом сообщить, — продолжает Питер. — Увидеть твою реакцию. И, знаешь, — Питер оказывается непозволительно близко, обдавая лицо Стайлза горячим дыханием и уже знакомым парфюмом, — ожидание стоило того. Я ответил на твой вопрос? Питер всматривается в расширенный зрачок Стайлза. Уже успел что-то принять? Стайлз протягивает руку, стремясь ухватиться за Питера, но тот отскакивает от него как от чумы. Стайлз чувствует, что теряет сознание, чувствует презрение к самому себе, хоть и не может точно сказать, его это чувства или Питера. Воздуха становится катастрофически мало, из глаз льются слезы, Стайлз до крови сжимает руки в кулаки. Питер наклоняется к самому уху Стайлза и тихо произносит: — Молись, чтобы я не рассказал обо всем полиции. И уходит. Просто уходит, выполнив свою миссию. Уходит, ни разу не обернувшись.

***

Стайлз не приходит в понедельник, когда полиция приходит в школу опросить учеников и учителей насчет Кипа. Что случилось, был ли он злым или подавленным в пятницу? Откуда он мог взять таблетки? Он не приходит во вторник, когда в честь Кипа в школе устраивают алтарь рядом с его шкафчиком. Любой желающий может оставить цветы, фотографию или просто любую вещь в память о Кипе. Вещей немного. У Кипа не было друзей. Только наркодилер. Стайлз не приходит в среду, четверг, а также в пятницу, игнорируя звонки от друзей, директора и полиции. С ним хотят поговорить. Обсудить надпись на мужском туалете. Кажется, лавочка закрылась. Всех учеников обыскали и все найденный таблетки — будь то глицин или аспирин — изъяли. Отныне их запрещено приносить в школу. В тот же день в школе устанавливают камеры видеонаблюдения, в том числе и в доме отдыха на территории школы, где ученики могут отдохнуть между занятиями. Стайлз не приходит и на следующей неделе, и вскоре Питер понимает почему. Прошел слух, что это Стайлз продал Кипу таблетки, которые отправили его на тот свет. Ходят слухи, что это он подтолкнул его к самоубийству. Кто пустил этот слух, сказать уже невозможно, но поговаривают, что Стайлз лично четвертует того, кто это сделал. Питер знает, Стайлз не внушал Кипу мысли о самоубийстве, но и не отговорил его от этого. Стайлз виноват лишь в том, что торговал таблетками в школе. Но и этого оказалось достаточно, чтобы ввести школу в хаос. Протесты начинаются почти сразу, как устанавливают камеры. Ученики негодуют. Как только шок от смерти одноклассника прошел, они вспомнили о своих правах. Дом отдыха — их место. Место, куда не допускаются учителя. Его осквернили, сделали частью системы. И пусть директор утверждает, что все это ради безопасности учеников Хемелла, на деле же директор Дитон хочет знать, чем и где занимаются его ученики, он хочет больше власти. Смерть Кипа ударила и по нему, и, если слухи подтвердятся, если Стайлз действительно торговал таблетками в школе, Дитон потеряет свое место. Но, конечно, этого не случится. Раз отец Стайлза не приехал, значит, у них все схвачено. У Стилински хорошие адвокаты, но даже они не отмоют Стайлза от той кучи дерьма, которая на него сейчас выливают. Это начинается в среду. В среду утром, спеша на урок, Питер замечает Дилана — парня, который занимается театром в школе. К нему мало кто ходит, но к мнению его прислушиваются. Но сейчас он не в своей каморке, называемой кабинетом, и не на занятиях, он сидит на складном стуле лужайки рядом с домом отдыха. А в руках у него табличка «Это школа, а не тюрьма». Дилан выкрикивает это, не замолкая ни на минуту, прожигая дыру в Питере и других преподавателях. Бунт. Пока еще только уголек, но наступит момент, и разгорится пламя. Это только начало, понимает Питер, если они не уберут камеры, дальше будет только хуже. Ненависть, как снежный ком, обрушится всем им на головы. На следующий день к Дилану присоединяются еще трое ребят. У каждого в руках по плакату с требованием убрать камеры в школе, а в особенности из дома отдыха. Они раздают листовки, клеят их на спины учеников и каждому встречному суют в руки ручку, чтобы они подписали петицию. Они призывают бороться за свои права, за свою свободу. У толпы нет своего мнения, толпа - тупой, наивный, склонный к панике опасный зверь. И Дилан сыграл на этом. Или, быть может, его кукловод. К обеду у дома отдыха собирается свыше двух десятков учеников, шум от них проникает через окна в аудитории, мешая вести занятия. Все больше учеников прогуливают уроки, теперь у них есть новое увлечение, если угодно цель в жизни — добиться того, чтобы их услышали. Стайлза до сих пор нет. Где же лидер, когда он так нужен? Быть может, он все это и устроил, а сам сейчас отсиживается в тени, любуясь своими деяниями? Дирекция школы отказывается предпринимать какие-либо действия, чтобы остановить демонстрацию, будучи уверенными, что ученики сами разойдутся. «Скоро им это надоест, — отмахивается Дитон. — Не будут они же вечно тут сидеть?» Но они сидят. Каждый день приходят как по часам, усаживаются на лужайку со своими плакатами и, как им кажется, борются за свои права. И с каждым днем их становится все больше. Питер даже не уверен, расходятся ли они по ночам или так и сидят здесь, запасаясь пледом и горячим шоколадом. Пару раз Питер видит Стайлза в центре этой демонстрации. Он дает ребятам какие-то распоряжения. В тот же день камеры в доме отдыха были разбиты. Тогда-то Дитон наконец зашевелился. Вышел с рупором и попытался разогнать учеников, но те лишь яростней агитировали. Дитон своими действиями подтверждает, что их маленький бунт работает. Вот только это уже не просто бунт против системы, это административное правонарушение. Как это не удивительно, толпу помогает разогнать Стайлз. Питер видит его, сидящего на парапете. Он говорит что-то девушке, и та передает его слова толпе. Вскоре все расходятся, чтобы вновь собраться. Питер понимает это по слегка взволнованному, но уверенному взгляду Стайлза. Это не конец. Что-то готовится. То, что начал Стайлз, так легко не остановить. Но, почему-то, кроме Питера этого никто не понимает. Даже Стайлзу уже не под силу остановить хаос, что несется на них словно лавина. И тогда Питер понимает одну простую истину. Нет, даже не так. Он укрепляется во мнении, получает доказательства, которых доселе не хватало. Дитон здесь ничем не управляет. Он куплен с потрохами. Марионетка в руках этих детей, зависимый от денег их родителей. Он здесь никто. Шут. Это осознание не шокирует, а, наоборот, ставит все на свои места. Образ Дитона — лицемерного, жадного до власти и денег директора, готового играть любую роль, лишь бы на него смотрели — идеально вписывается в тот спектакль, что здесь устроили. Бездушные родители, их нахальные дети, которым с рождения позволяли пинать любого, кто им не угоден, еще с пеленок возведя их на пьедестал королей. Равнодушные учителя со своими проблемами и заскоками, которые думают лишь о том, как бы поскорее покинуть эту школу. И Питер. Чужак, ворвавшийся в их мир со своими законами. Добряк, желающий жить в мире и гармонии. Он лишний здесь. К вечеру толпа вновь начинает подтягиваться. К восьми вечера все, кто сидел на этой самой лужайке утром, собрались вновь. Они стоят у дома отдыха и о чем-то переговариваются. В столь поздний час никого из учителей уже нет в школе. Питер подъезжает к тому моменту, когда ничего исправить уже нельзя. Ученики уже вытащили все из дома отдыха: мебель, учебники, ковер, даже дартс полетел в общую кучу. Огромная груда мусора, некогда бывшая столом, скамьей, книжным шкафом, возвышается у дома отдыха. Питер успевает лишь выкрикнуть грозное «Не смей!», но горящая спичка уже летит в облитую бензином мебель. Груда мусора вспыхивает моментально, освещая лужайку ярким пламенем. Покрытая лаком мебель хорошо горит, от дымящегося ковра исходит неприятный запах. Ребята ликуют. Они бегают вокруг импровизированного костра, кидают в него учебники, не давая огню погаснуть. Им весело. Сегодня они бунтари. О последствиях никто не думает. Уже завтра полиция найдет зачинщика — какого-нибудь бедолагу, которого угрозами заставили взять вину на себя. Дом отдыха снесут, возможно, однажды на деньги родителей учеников отстроят новый. Вскоре жизнь войдет в привычное русло. Но сегодня — здесь и сейчас — они свободны. Они короли своей жизни. Но только сегодня. Лишь этой ночью. Питер стоит неподалеку, свет костра не освещает его лицо, зато ему отлично видны лица учеников. Они не те, что он привык видеть на занятиях. Они в полной эйфории. Питер видит на их лицах истинное наслаждение. Фанатизм. Безумие. Они как дети, которых впервые оставили одних дома, без присмотра, и они сполна наслаждаются своей свободой. Меньше чем через год родители потребуют с них плату за все потраченные года, потраченные на них деньги. Уже следующей осенью они пойдут работать к отцам в фирму, примерят на себя роль управляющих, чтобы однажды возглавить фирму. Они не управляют своей жизнью. Они такие же марионетки, как учителя и директор Дитон. Их жизнь за них расписали: когда есть, спать, трахаться, в какую школу ходить, с кем дружить, с кем переспать ради выгоды, кого подкупить. Они точные копии своих родителей. Так было задумано, так было задолго до их рождения и не им разрывать этот круг. Поэтому сейчас они сполна наслаждаются позволенной им свободой. Питер понимает это. Понимает и боится того, что будет завтра. Видит отчаянье в их глазах и сочувствует, но помочь ничем не может. Они сами творцы своей судьбы. Только в их власти изменить свои жизни, если они пожелают. Только они могут остановить своих родителей. Питер не сразу, но замечает знакомое лицо в толпе безумцев. Парень с татуированными руками ломает стул и подкидывает дрова в костер. Из всего этого сброда он кажется самым разумным. Именно он однажды оттащил Стайлза от Питера, когда тот сорвался и заехал учителю по физиономии. Как успел заметить Питер, этот парень имеет определенный авторитет в школе. Авторитет, быть может, еще не лидера, но советника и хорошего друга. Его слушают, его уважают. И не за деньги, как Стайлза. Скотт МакКол. Питер уже слышал эту фамилию. Его мама, Мелисса МакКол занимается благотворительностью, организовывает сборы для пожертвований, еженедельно ходит в церковь, а также помогает в местной больнице. Питер как-то пытался пригласить ее на свидание, случайно попав к ней с ушибленной челюстью (спасибо Стайлзу), но она отказала ему, сославшись на то, что уже замужем. Но Питер знал, что она лжет. Отец Скотта сбежал из города, когда тому было всего шесть, повесив на жену и несовершеннолетнего сына несколько кредитов. В целом они хорошая семья, честная, справедливая. И какая нелегкая связала их со Стилински? — О, — вырывается у Скотта, когда Питер, распихивая толпу, подходит к нему. — Мистер Хейл. — Скотт, — отвечает Питер кивком. — Что здесь происходит? Скотт оглядывает лужайку, заполненную учениками, костер, который горит все ярче, собственные руки, испачканные в саже. Толпа ликуют, улюлюкает и хлопает в ладоши. Кто-то притащил с собой несколько ящиков пива и сейчас его бесплатно раздают всем желающим. Девушки сняли майки и в лифчиках уселись у костра загорать. Этому есть только одно название: — Анархия. Что же еще? — Спрошу иначе, — холодным тоном говорит Питер. — С чьей подачи это сделано? — Вы говорите загадками, мистер Хейл. Питер теряет терпение. — МакКол, где Стайлз? — Кто? — Твой подельник, надо полагать. И виновник этого безумия. — Он не хотел, чтобы так получилось. Вы же знаете это. — Он виноват, Скотт. Пусть найдет в себе смелость признаться в этом и сдаться полиции. — Исключено. Вы его плохо знаете. Стайлз никогда не признает поражение. — Поражение? — кричит Питер в лицо Скотта, перекрикивая смех и болтовню толпы. — Скотт, человек умер. Чей-то ребенок. Твой одноклассник, черт возьми. По вине твоего друга умер. А вам все это представляется лишь игрой? — Игрой это считают лишь двое: Стайлз и вы, мистер Хейл. — Как это понимать? — Да бросьте, не прикидывайтесь, вы все прекрасно понимаете. Ваши перепалки со Стайлзом заслуживают особого места в истории школы Хемелл. — Много себе позволяешь, Скотт. Не забывайся! — Но кто-то же должен это сказать. В конце концов, отчасти вы виноваты в том, что сейчас происходит. — Что ты несешь? — Питер встряхивает Скотта за плечи. — Думаете, все это случайность, что все мы здесь? Он все спланировал. Из-за вас. Он знает. Знает правду, — выкрикивает тот ему в лицо. — Он знает, кто пустил слух. Питер едва слышит его из-за криков. — Что знает? — Стайлз. Он знает, что это вы сдали его копам. — Что? — первые двадцать секунд Питеру кажется, что он ослышался. Чтобы его записали в стукачи? — Это скрывают, шепчут за вашей спиной, но всем уже известно. Только вам было выгодно, чтобы Стайлза здесь не было. Вы сдали его. — Ты уверен в этом? — зло выговаривает Питер, до хруста сжимая плечо Скотта. Тот уже не кажется таким уверенным в своих словах, как минуту назад. — Стайлз уверен, — в конце концов отвечает он. — И только это имеет значение. Взгляд Скотта устремляется куда-то за спину Питера, и вскоре тот понимает, что произошло. Кто-то вызвал полицию. Две машины с включенными мигалками подъезжают к школе. Коп в машине по громкоговорителю велит всем оставаться на своих местах. Ребята, естественно, бросаются наутек. Скотт вырывается и бежит вместе с толпой. Начинается хаос. Или он начался еще пару недель назад?

***

Стайлз уже изрядно набирается к тому моменту, когда раздается стук в дверь. Полупустая бутылка лучшего скотча в этом доме болтается у него в руке, едва придерживаемая двумя пальцами за горлышко, три пустые бутылки лежат на полу возле дивана, где Стайлз и расположился. Уже почти ночь. Стайлз не ждет гостей. Стук становится настойчивей. Удары набатом отдаются в голове. Каждый удар кулаком о дверь заставляют Стайлза сильнее сжимать пальцами виски и вновь прикладываться к бутылке. Гость настойчив. Спустя 15 минут он не только не устает барабанить в дверь, а, напротив, с удвоенным усилием и наглостью продолжает это делать. Когда бутылка скотча пустеет, Стайлз не выдерживает и идет открывать. — Да слышу я, слышу! — кричит он, нетвердой походкой приближаясь к двери. — Вся улица тебя слышит. Он резко дергает ручку, распахивая дверь. Отборный мат застревает в горле. Прежде чем Стайлз успевает выдать «Какого черта?», одним ударом его отправляют в нокаут.

***

— Я говорю все, что приходит мне в голову. Я молод, я стар. Я молод и стар одновременно. Я устал. Меня покупали и продавали множество раз. И это кажется таким нормальным. Все мы шлюхи. Простая истина. Мы все чем-то торгуем: кто-то своим телом, кто-то умом, кто-то душой. Но так или иначе, мы все продаем себя за бесценок. Какая глупость. Как кого-то можно научить верить в светлое будущее, когда ты сам уже давно махнул на это рукой? Скрежет стула по паркету режет слух, но Питер и ухом не ведет. — Всякое бывает. Какое только дерьмо мне не приходилось проглатывать, засунув свою гордость куда подальше. Но знаешь, больше я этого делать не намерен. Возраст уже не позволяет и, пожалуй, природное желание все контролировать. Глухое мычание заставляет Питера повернуть голову на звук, но взгляд его скользит сквозь человека. Он слишком погружен в себя. — Бывают хорошие дни, бывают плохие, а бывают такие, когда тебе никто не нужен. Взгляд Питера становится осмысленным. Он фокусируется на Стайлзе, привязанному к стулу. У того застывшая кровь на лбу и яростный взгляд, обещающий скорую расправу. Он что-то мычит, но кляп мешает ему говорить. Впрочем, Питер пришел не за разговорами, это время уже прошло. Теперь это будет монолог. Лекция, если можно ее так назвать. Перевоспитание. — Я к чему это, Стайлз, — мальчишка склоняет голову набок, требуя объяснений. Питер наклоняется ближе к его лицу, осматривает небольшую ссадину на лбу и садистски давит на нее. — Намекаю я на то, что мы здесь совсем одни. Твоего отца в городе нет, и, как я понял, к тебе редко кто заходит, а если уж говорить начистоту, то вообще никто. А впереди длинные выходные, которые нам с тобой предстоит провести вместе. И я обещаю тебе, в понедельник ты уже будешь совсем другим человеком. Стайлз яростно что-то кричит, наклоняясь совсем близко, так, что его нос соприкасается с Питером. Тот лишь снисходительно смотрит на эту маленькую истерику. Пока он может позволить себе эту вольность. В понедельник он будет делать ровно то, что ему велят. Ни больше ни меньше. Послушная марионетка, как и все в этом городе. Питер спец в этом. Когда-то даже он зарабатывал этим на жизнь. Времена эти давно прошли, но привычка сохранилась. Хочется иметь власть над людьми. Хочется ими обладать. А в особенности одним наглым, самоуверенным мальчишкой. — Каждый получает по заслугам, Стайлз. Запомни это. Рано или поздно все платят, все страдают. Сегодня пришло твое время платить по счетам.