Падшие

Сокджин смотрит на Чимина не моргая, переваривает всю вылитую им информацию. Как холодной водой окатили, не иначе. Он вздыхает, спустя долгих несколько минут, притягивая того к себе. Горло дерут слова успокоения, но Сок молчит, просто сжимает крепко, и молчит. А Чимин благодарен, что нет излишних избитых банальных фраз, что с ним так спокойно. - Покажи послания, - Джин отстраняется, заглядывая в высохшие от слез глаза. - Вот, - Мин исправно носит их с собой, в надежде найти разгадку, - только это бред какой-то. Два дня осталось, а я ни на шаг не приблизился к разгадке, мы с Гуком уже мозг сломали. А если он не шутит? Если он его изувечит, - Джин притягивает к себе Пака, чтобы тот прекратил истерить. - «Если тебе дадут линованную бумагу…» - читает вслух, - это что за фигня? – Он глянул на Чимина, тот бессильно пожал плечами, отстранившись. – Хотя… - Ким резко подорвался, оставив младшего в замешательстве на диване. - Что «хотя»? – Мин уставился на книгу в руках старшего. - Мне это подарил фанат. Не понимаю зачем, но она затягивает. Я, кажется, понял, - он несколько секунд копошится в потрепанной временем книге, ей явно не один год, а после, тычет пальцем в эпиграф. – Вот, показалось что-то знакомое. - «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек», Хуан Рамон Хименес. Что за книга? – Мин закрывает ее, читая название, - 451 градус по Фаренгейту. Странно. - Я тоже так подумал. Необычный подарок, как по мне. - И что с этим делать, - потупил взгляд в книгу Пак. - Ну, - секунда на раздумья. – Пиши поперек: «…пиши поперек», – младший хмыкнул. *** Тэхена силой ударяет затылком о влажную стену подвала, а к искусанным губам припечатываются сухие обветренные губы насильника. Кажется, уже нет сил, держаться за жизнь. Кай, как с цепи сорвался, каждую ночь до боли и крови берет младшего, во всех мыслемых и немыслимых позах. Дерет кожу, ставит синяки, гематомы, глубокие укусы. А после, когда кончает глубоко в избитое, израненное тело, крепко прижимает, целует, слизывает кровь и слезы. Часами не отпускает. Обмывает аккуратно в душе, обрабатывает раны, и закрывает обратно в подвале. И каждый раз, как будто у него слезы на глаза наворачиваются. Тэ не видел ни разу, но складывается именно такое ощущение, перед тем, как массивная дверь ударяется о косяк. Сегодня не исключение, но Кай в разы обезумевший и разъяренный. Его пальцы крепко впиваются в талию, кожу на шее он прокусывает до крови, а смотрит в самую душу, со словами: - Почему? Я же любил… Почему ты – нет? Тэхену это лишь как несвязное бормотание обезумевшего. Голова гудит от удара, от каждого прикосновения жжет с новой силой. Проникновение, как всегда, болезненное, будто, это месть. Старший держит его навесу, вбиваясь в измученное тело. Не зажившие раны вновь кровоточат по бедрам. Тэ крепко цепляется за плечи, чувствуя только дикую боль. Но в противовес не желанию жить, именно она заставляет чувствовать себя живым. Он пробует новые попытки усмирить животное внутри сумасшедшего, но каждый раз тщетно. Они опять на помятой постели. Кай прижимает его, сильно, практически прекращая доступ кислорода. У Тэхена тоже появилось маленькое такое желание обнять его, крепко прижать. Оно пугает, но он следует ему, может, это выход. Он выбирается из объятий, сгребая насильника в свои. Кай дышит медленно и тихо, жмется сильнее, но не вырывается. - Наверно, я не знал, что ты любил… - младший не дает тому подняться, оторвать голову от подушки, чтобы осудительно посмотреть. - Ты знал, - он бросает попытки пересечь взгляды, - но, скорее всего, просто не помнишь. *** Чонгук замер в кресле, уставившись на полицейский отчет. Переводит взгляд на заключение о смерти. Щеки влажные, губы подрагивают, а ненужные теперь бумажки сминаются между пальцев. Офицер полиции покидает кабинет молча, а Гук, не веря, судорожно разворачивает листок, читая неизменное «Ким Намджун, скончался на операционном столе…». Секунда, две. Все, что было на столе, с силой летит вниз, гулко ударяясь о пол. Эхом отражается сильный крик, что дерет горло, разрывает сердце, полосует душу ударами стека. Массивное зеркало осыпается окровавленными осколками, а в тех, что продолжают держаться в раме, в отражениях искаженные болью лица Чонгука. Он садиться на пол, обессилив, откидывается на диван позади него. Дышит часто, болезненно, пару раз бьется затылком о деревянный каркас, пока слезы неизменно катятся из глаз. Испуганная секретарша, завидев немыслимый погром в кабинете, сбегает в поисках охраны. А Чонгук начинает истерично смеяться, вспоминая то, что он успел пройти. То, что он сделал, ради выживания брата. А тот, так неблагодарно, бросил его здесь. Гук вслепую нащупывает массивный осколок зеркала, сжимая в руке. Крепко зажмуривает глаза, обдумав все еще раз, лишь за доли секунд. И принимает поспешное решение. Острие полосует по вене. Не поперек, как делают трусливые псевдосамоубийцы, что надеятся на спасение, а вдоль, до самого сгиба локтя, настолько глубоко, насколько хватает сил. Роняет руки на пол, закрывая тяжелые веки.