Падшие

Шум воды не перекрыл громкий дверной хлопок. Сокджин не смог - он ушел. Сегодня Чонгук становится свидетелем, как в отражении зеркала зарождается новый взгляд. Это становится страшнее ненависти и всей его прежней злости. Это холод безразличия и уже в корне прогнившая вера. Виден взгляд того монстра, которого тщательно взращивал Юнги. Единственная нить, удерживающая его на плаву, оборвалась в то мгновение, как хлопнула ненавистная дверь. Теперь, Гук не станет даже пытаться сдерживать себя, и уж тем более пытаться любить. Чон перепрограммирован на боль и разрушения. - Чонгук? Время почти полночь, что ты здесь делаешь? - Беру то, что могу получить. Чимина вталкивают в его же прихожую, грубо впиваясь в пухлые губы. Не успевая сообразить, тот ловит лишь сладкие ощущения, стонет, притягивая к себе сексуальное тело истинного доминанта, по которому не раз успел изголодаться. Еще чуть влажные после душа каштановые волосы старший пропускает сквозь пальцы, после – сжимает, делая тем самым больно, раззадоривая сильнее. Укус в ответ кровит, Мин чувствует этот вкус. О, как он ему знаком! Чону не составляет труда подбросить подтянутое тело вверх, чтобы бедрами старший обвил его талию. Пак не может противиться, а, скорее, не хочет. Когда Чонгук смотрит безумным взглядом, когда берет силой, когда уверен в каждой своей клеточке, Мин сдается без единой попытки сопротивления – это то, что старший смог понять только сейчас, но уже поздно что-то предпринимать, мозг отдал команду «получить больное удовольствие», отключаясь напрочь. Решая сильно не утруждать себя поиском комфорта, Гук кидает Пака на диван в гостиной, придавливает коленом его пах. Больно, и одновременно возбуждает. Со старшего с треском летит свободная домашняя футболка, а когда губы вновь болезненно сталкиваются, Мин стаскивает кожаную куртку, а за ней, пополам разрывает черную майку, оставляя ее висеть на поясе. Нет ни желания, ни терпения на нежные прелюдии, поэтому по телу Мина рассыпаются с жадностью укусы и засосы, заставляют того снова и снова прогибаться в лучших традициях танцора. Когда на соске болезненно смыкаются зубы, Пак стонет в полный голос. Как же он скучал по такому Чонгуку, как же он скучал по себе под ним! Вместе с поцелуями вниз спускаются и свободные спортивные штаны Пака, оголяя, наконец, его возбуждение. Не теряя много времени, Гук пропускает манипуляции с членом, опускаясь ниже, к дырочке, которую следует хоть немного увлажнить и растянуть. Чуть подразнив, Чон проталкивает язык вовнутрь, а Чимин срывает голос на хрип, хватается руками за скользкую обивку и опять прогибается. Ненадолго в него проникает пара пальцев, а когда младший возвращается к сладким искусанным губам, входит без предупреждения. От сильной боли Пак полосует широкую спину ногтями, но от не менее сильного удовольствия закатывает глаза, насаживаясь сильнее. Грубые толчки, уже расцветающие синяки на теле и очень много шума. Чону нравится наблюдать за стенаниями под собой, он проталкивает на особо медленном движении вместе с собой еще два пальца, наслаждаясь беспомощно мечущимся телом. Чимин кончает раньше. Гук заставляет его еще раз излиться, прежде чем взрывается сам. Он устало опускается на испачканное крепкое тело, постепенно восстанавливая дыхание. Это одновременно и то, чего он хотел, и все равно - недостаточно. *** - Доктор Ким, почему вы ему это позволяете? Это ведь опасно! – молодой интерн со страхом жмется в углу спортивного зала. - Для него, это своего рода терапия по самоконтролю. С катаной в руке он ненавидит абсолютно конкретный, хоть и воображаемый объект, когда как без – он не может контролировать эту эмоцию. Сейчас он под легким гипнозом, я попросил его запомнить это состояние, и перенести его на реальную жизнь. - Кай, ведь – один из самых сложных случаев, его, практически невозможно контролировать. Почему вы не «лечите» его, как других? - Потому что, я хочу его «вылечить», а не «залечить» до состояния овоща. Потому что я верю, что смогу поставить его на ноги. - Но в заключении вы же… - Не важно, что я написал в заключении! Эффективнее будет иметь полный контроль над ним, а не частичный. Исин, принеси мне из архива его историю болезни за первые пять лет. Хочу провести эксперимент. - Он законный? - Ты хочешь это знать? - Нет, сонбе. - Вот и делай, пока, что я велю тебе. Для тебя же безопаснее поменьше совать нос в его лечение. *** - То есть, как пропал? Даже если очнулся, он почти не в состоянии передвигаться! Он должен быть в больнице. Найдите его, черт подери! - Минсок, он пропал. Здесь даже полиция бессильна. Ему помогли. Не могу сказать кто, но мы найдем их. Вряд ли у него были силы кого-то загипнотизировать, думаю, это кто-то из его сообщников. Или врагов, в конце концов. «Врач-психиатр Ким Минсок» - вышито на его больничном халате. Он устало опирается о стену, запрокидывая голову. Как же он сразу не догадался? Как можно было упустить этот момент в лечении? Ведь и с Чонином, и с Джином возникают одни и те же проблемы. Одинаково сильный блок стоит в их подсознании, который Ким не смог сразу распознать. - Он месмерист*. - Что? Кто? - Он не обучался гипнозу, это врожденная способность. Он сильнее, чем ты думаешь. Чем я даже мог себе представить. – Минсок тяжело вздыхает, пока у него, наконец, в голове не складываются пазлы. – Твою мать! Чонин! Что я натворил?! Только не это… - он срывается в сторону северного крыла, где ко сну уже должен готовиться его подопечный. Дежурный санитар в луже собственной крови с профессионально перерезанной глоткой. По ране видно, что удар сильный, и тонко заточенное лезвие вошло глубоко. Без шансов. Бейджа с электронным чиповым ключом нет, как и Чонина. Катану, по-видимому, Кай тоже забрал с собой. Теперь даже Минсок не представляет, на что тот способен.