12 маленьких радостей и одна большая причина

– Идиотка, – в который раз устало пробормотала я, медленно сползая на пол, скользя спиной по рельефным обоям в прихожей. Сквозь легкую ткань платья легко чувствовалась каждая неровность и шероховатость стены, кожу словно жгло от укола неожиданно встретившейся борозды или выступа орнамента. Хотелось заплакать, закричать от беспомощности, вскочить на ноги и бежать сломя голову куда угодно, лишь бы найти Габриэля, вернуть его, вновь услышать насмешливый голос… Но бежать некуда. Нервно сглотнув, я легла на пол и пустым остекленевшим взглядом уставилась в потолок. Он вернется, правда, вернется. Не вернулся. Два поворота ключа в замочной скважине, и я зашла в квартиру, едва не споткнувшись о порог. Раньше я перескакивала через него автоматически, почти не задумываясь, но всего лишь недели телепортаций хватило, чтобы забыть о такой мелочи. У ног больше не терся маленький белый комочек, раньше встречавший довольным урчанием, – пришлось отдать его соседке, ведь животина слишком напоминала о том, чего вспоминать не хотелось, да и кому-то же придется кормить его после Рождества. Устало опустившись на небольшую тахту, я принялась снимать промокшие насквозь ботильоны. Да уж, зима в Бостоне кончилась, так и не успев толком начаться: пушистый снег превратился в стремительно тающую жижу не самого приятного оттенка, но его было так же много, так что промокла я почти до колена, и ярко-зеленые носки с узором из воздушных шариков пришлось попросту выжимать. Здраво решив, что такими темпами легко подхватить простуду или чего похуже, я включила горячую воду в ванне, вылив туда же пару колпачков пены, и отправилась за кружкой горячего чая, попутно выбросив огромный стакан остывшего латте. Сердце непроизвольно сжалось, когда я перевела взгляд на зеленый логотип «Старбакс», и тут же последовал очередной укол совести. Из-за этого несчастного кофе я устроила настоящую лекцию пареньку-кассиру, но заткнуться заставили его перепуганные глаза раненного олененка – видимо, это был один из его первых дней на работе, так еще и истеричка какая-то попалась, грозящая подать в суд только потому, что вместо желтого сахара она получила обычный. Мгновенно стушевавшись, я пробормотала какие-то извинения и, сунув ему в руки смятую сотню, вылетела из кофейни. На самом деле меня взбесил не сахар, а ореховые глаза продавца, удивительно похожие на глаза, ставшие неотъемлемой частью каждого ночного кошмара. Оказалось, смириться с чьим-то уходом гораздо сложнее, чем я думала. Уняв разбушевавшиеся чувства, я молча подошла к календарю, висящему на стене у двери, и зачеркнула еще одну цифру. Последняя страница с витиеватой надписью «декабрь» и картиной какого-то молодого художника на фоне становилась все чернее день ото дня, а число двадцать даже не радовало – до знаменательной даты оставалось все меньше, а Гейб так и не появлялся. Неужели плевать он хотел с высокой колокольни на журналистку из Бостона, влюбленную в него, как старшеклассница? Противная догадка о том, что все его усилия были лишь показухой и способом развлечься, острой иглой кольнула между ребер. Всего лишь очередная кукла на две недели? Раньше это казалось чистой воды глупостью, но не в те дни одиночества, когда меня одолевали самые депрессивные мысли, которым раньше просто не было места. Плюнув на чай, который неожиданно кончился (как все внезапно кончается в моей жизни, прямо диву даюсь), я легла в ванну, надеясь, что белоснежная пена с настырным запахом лаванды поможет снять напряжение и немного отвлечься. Если честно, такие надежды я возлагала на каждый выход из дома, сеанс кино, заказанную пиццу и разгаданную головоломку судоку, но толку было мало, так как имя архангела всплывало в памяти так же часто, как и в вечер после парка аттракционов, точнее сказать, каждые четыре с половиной минуты. Вода приятно обжигала кожу, и на мгновение показалось, будто я действительно смогу успокоиться хотя бы на час, но стоило открыть глаза и случайно взглянуть на небольшую фотографию Эйфелевой башни – бум, привет, суицидальные мысли и злоба на саму себя! – Черт, я могу хоть ненадолго отвлечься от этого гада? Три дня он не появлялся и больше не появится, – ругалась я на саму себя, недовольно уйдя под воду и, вынырнув, озвучила настойчивую мысль, только что заявившуюся в голову: – Может, ну его, это снотворное? Утоплюсь и дело с концом, хоть ныть больше не получится. Стоило договорить фразу, как в воду что-то упало словно из ниоткуда. Испуганно взглянув на потолок, я принялась искать это нечто на дне ванны и через минуту подводной экспедиции явила свету божьему маленькую круглую конфетку с выдавленным на ней словом «Нет». – Что «нет»? Не топиться что ли? – фыркнула я, подняв голову. Ответом послужила вторая конфета, на этот раз упавшая в мою ладонь. «Да». – Да ты издеваешься, не иначе! Может, еще парочку аргументов подкинешь, почему мне не стоит захлебнуться пеной прямо сейчас? Или места не хватит на этих дурацких леденцах?! Меня охватила новая вспышка злобы, хотелось зарядить в невидимого противника чем-то очень увесистым, но преимущество было явно не на моей стороне, поэтому я лишь угрюмо засопела, продолжая ждать хоть какого-нибудь ответа. И, в конце концов, он появился: спустя несколько мгновений после моего возгласа на запотевшем зеркале стали неспешно всплывать нечеткие очертания линий, со временем сложившихся в одну единственную фразу. – Я люблю тебя, Изабелл Винтер, – нещадно растягивая гласные, прочитала я, медленно переходя на шепот. Что-то внутри резко дернулось, сжалось и тут же затаилось, а глаза защипало то ли от попавшего в них мыла, то ли от подступивших слез, что было более вероятно, хоть первый вариант мне однозначно нравился больше. – Если это ты, пернатый засранец, то можешь мотать обратно на свое пушистое облачко и обжираться там виноградом из рук какой-нибудь нимфы, наслаждаясь переливистыми мелодиями арфы, ибо здесь тебя уже не ждут. Но если это не ты, то ситуация принимает немного пугающий характер, – наконец выкрикнула я, взяв себя в руки. В голове носилась лишь одна мысль: «Не верь ему». Никому нельзя доверять, даже архангелам, даже смазливым, даже если очень хочется. Просто нельзя. – На небе нет нимф, арф и винограда, – послышался рядом тихий голос. Мне ничего не стоило узнать его, но в тоне проскочили незнакомые нотки. Что это, неужели неуверенность и смятение? Этот день однозначно войдет в историю и будет отмечаться как национальный праздник. Резко зажмурившись, я съежилась под водой, чувствуя, как заклинание «Не верь» теряет свою могущественную силу, стоит всего лишь оказаться рядом с Габриэлем. Тем более он выглядел таким виноватым и растерянным, что было сложно тут же не сорваться с места и не кинуться его утешать. Возможно, от этого меня удерживало лишь полное отсутствие одежды, а может, душащий гнев, который до сих пор оставался на месте и уходить явно не планировал. – Если ты не расслышал, то я четко сказала, что не хочу тебя видеть, – голос показался еще тверже, чем слышался в голове, из-за чего по коже прошлась неприятная дрожь. Пусть я и ненавидела архангела всеми фибрами медленно прогнивающей души, но это никак не мешало мне продолжать слепо любить его, мысленно оправдывая каждый проступок и неверное слово, поэтому говорить гадости совсем не хотелось, а его реакция только усугубляла ситуацию. – Ты не говорила этого, – так же тихо отозвался мужчина. Он разговаривал так, будто уже заранее смирился с тем, что придется выслушать тираду, а потом, возможно, и уйти ни с чем, но на этот раз навсегда. – Ты сказала, что не ждешь меня. Разве это одно и то же? – Это не честно, – вздохнула я, оставив вопрос без ответа. – Ты мог вернуться когда угодно, поговорить на равных, но нет, ты будто специально пришел тогда, когда мне некуда деться. Действительно, деваться было некуда. Просто встать и уйти я не могла, а другим выходом было разве что поиграть в утопленницу, но шансы благополучно испустить дух, не будучи спасенной сразу же, были ничтожно малы. – Я не поджидал момента. И пожалуйста, Изабелл, не говори со мной таким тоном, – неожиданно попросил Гейб, негромко кашлянув. – Это удручает. – Не тебе говорить об удручении, – отрезала я все тем же ледяным тоном. Вдруг захотелось причинить ему хоть сотую долю той боли, что чувствовала я, брошенная и ненужная, еще несколько минут назад. – Я зла на тебя и лежу абсолютно голая в давно остывшей воде. Думаешь, беззащитность придает доброты? В ответ мужчина лишь протянул мне махровое полотенце, неуверенно взглянув в глаза и, задержав взгляд на одно короткое мгновение, тут же отвел его, отвернувшись сразу же, как только я забрала полотенце из рук, вздрогнув, когда случайно коснулась пальцами похолодевшей ладони. Закусив губу, я шумно выдохнула и поднялась, укутываясь в теплую пушистую ткань, но вдруг нога скользнула по дну ванной, и я бы упала, если бы не быстрая реакция поймавшего меня Габриэля. Так и застыв в этой ужасно неудобной позе, я вцепилась мокрыми пальцами в его рубашку и испуганно смотрела на него, не зная, что делать дальше. Внутри полным ходом шла война между желанием прижаться к нему, забыв несколько ужасных суток одиночества, и злобой на всех и вся: на архангела, на скользкую ванну и прежде всего на себя саму. Наконец взяв себя в руки, я прочистила горло и отпустила мужчину, отвернувшись. – Тебе лучше уйти, – хрипло произнесла я, теребя краешек полотенца, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Кажется, в эти слова не поверила не только я сама, но и Габриэль, о чем заявил тут же: – Ты ведь не хочешь этого, правда? – в его голосе слышалась не столько уверенность, сколько надежда, попытка убедить в этом нас обоих, и это буквально полоснуло ножом по горлу, отчего я тут же судорожно провела по ней пальцами, будто пытаясь нащупать кулон, который мирно лежал на полочке в спальне, снятый еще перед злополучным приемом ванны. – Не правда, – в который раз солгала я, вбивая себе в голову эту мысль. «Ты не хочешь его видеть, ты не хочешь его видеть», – настойчиво твердил внутренний голос, но его слова заглушал стук сердца, гулом разносившийся по всему телу и неприятно пульсирующий в висках, словно отрицая каждую глупую мысль о том, что лучше оставаться одной, чем жить в постоянном страхе снова быть брошенной. – Иззи, – начал Габриэль, неуверенно коснувшись моего плеча. Электрический разряд, волной пробежавший по телу, в который раз привел меня в чувство, и эмоции вновь нахлынули с новой силой. – Нет больше никакой Иззи! – выкрикнула я, больше не сдерживая чувств, и сбросила руку мужчины со своего плеча. – Ты превратил меня в сомнамбулу, вечно твердящую загробным голосом: «Все лгут, никому нельзя верить, он не вернется, тебя опять бросили, жди Рождества». Состояние коматоза, а все из-за того, что ты даже не потрудился поговорить, а просто сбежал! Ну, что же ты стоишь? Я же опять кричу, значит, ты можешь улететь в своей излюбленной манере, бросив меня одну теряться в догадках о том, что же я сделала не так, – голос уже дрожал от крика и слез, комом стоявших в горле, мешая дышать. Переведя дух, я твердо посмотрела прямо в глаза мужчине и прошипела: – Если предпочитаешь стоять здесь, то уйду я. Хлопнув дверью ванной комнаты, я чуть ли не бегом направилась в свою спальню, но прямо на пороге возник архангел, материализовавшись у моего носа, и схватил меня за запястья, притягивая к себе. – Изабелл, пожалуйста, успокойся, – почти шепотом сказал он, виновато глядя мне в глаза. Возможно, я бы просто обессилено упала в его руки, и все бы на этом закончилось, но то, что мою свободу кто-то осмелился ограничивать, только подлило масла в огонь. – И не подумаю, – злобно ответила я, вырываясь из его ослабевшей хватки и направляясь к балконной двери. – Думаешь, это все так просто, верно? Оставил свою верную собачку на привязи, вернулся через пару дней, а она только радостно хвостом завиляет? Я тебе не пудель и такого обращения терпеть не собираюсь! – Куда ты идешь, сумасшедшая? Там же холодно! – запротестовал мужчина, когда я выскочила на балкон, который скорее представлял собою большую открытую площадку, где была только своеобразная крыша, заледеневшие плиты и металлический бортик, покрытый блестящими от лучей заходящего солнца сосульками. Незначительно замедлив шаг, чтобы не поскользнуться, я подобралась почти к самому краю и оглянулась на выбежавшего следом архангела. – А что тебе до холода? Ты ведь сбежал от самоубийцы. Думал, что я прожду еще пару десятков лет и забуду о своем плане только из-за твоей слащавой мордашки? Черта с два! – ответила я, пытаясь перекричать воющий зимний ветер. Он нещадно хлестал по лицу, обжигая кожу колючими снежинками, насквозь мокрые волосы прилипли к спине и, казалось, начинали покрываться инеем, но я ни на что не обращала внимания, даже не поежившись. – Знаешь, я хотела просто отключиться от передозировки снотворного, но как можно не принимать в расчет романтичный полет вниз? – Вернись сейчас же! – выкрикнул Габриэль, сделав шаг навстречу, но я тут же и сама отступила назад, давая понять, что спрыгну, если он приблизится хоть на миллиметр. – Изабелл, прошу… – Думаешь, мне не плевать на твои просьбы? Я тоже просила, я умоляла вернуться, но ты меня не слышал. Глупо надеяться, что я поступлю иначе, – слезы опаляли замерзшее лицо, а я сама дрожала от пробирающего до костей холода, но ослиное упорство не давало просто вернуться, заставляя идти до победного конца, так что я отвернулась, чтобы подойти к ограждению вплотную, но тут же врезалась в Гейба. Не обращая никакого внимания на мое сопротивление, он буквально сгреб меня в охапку и резко поцеловал, не дав опомниться. Казалось, силы мгновенно покинули мое тело, и я безвольно обмякла в теплых и надежных руках, наконец почувствовав себя под защитой, которой так не хватало. Зажмурившись, я все еще продолжала плакать, негнущимися от холода пальцами вцепившись в полотенце, а внутри все резко обожгло ледяной волной. Весь адреналин, не дающий закоченеть, схлынул, оставляя после себя только неуемную дрожь в каждой клеточке тела и мягко разливающееся тепло где-то гораздо глубже, чем под кожей и ребрами. Как оказалось, чтобы растопить стальную корку льда внутри достаточно одного поцелуя. Отчаянный звон в ушах нещадно скинул приятную пелену сна, и на меня будто свалилась груда камней, придавившая грудную клетку, не позволяя сделать полноценный вдох. Я постаралась втянуть воздух носом, но то ли кислород кто-то заботливо перекрыл, то ли из меня сделали Волан-Де-Морта, забыв оставить прорези для ноздрей. Прикоснувшись кончиком пальца к лицу, я все же убедилась, что такой предмет как «нос, 1 шт.» все еще в наличии, и с помощью отчета об инвентаризации собственных частей тела отогнала глупые догадки, спросонья казавшиеся вполне реальными. Наконец, неподвижно лежать надоело, и я решила насладиться разглядыванием интерьера собственной спальни, но встретилась с таким препятствием, как непривычно тяжелые веки. Сделав над собой огромное усилие, я расплющила глаза, закряхтев так, будто только что подняла штангу весом в центнер, и взялась за созерцание: комната тонула в глухом полумраке, солнце тщетно пыталось пробиться сквозь тяжелые шторы на окнах, и единственным источником света являлся включенный светильник на прикроватной тумбочке. Услышав шаги за дверью, я попыталась сесть, но тут же рухнула обратно на подушку, только сейчас осознав, как жутко раскалывалась голова и ломило кости. – Можешь даже не стараться, вряд ли выйдет, – раздался приглушенный мужской голос. Я недовольно поморщилась, зажмурив глаза: звук хоть и был достаточно тихим, но головную боль все же усилил. – Что вряд ли выйдет? – голос слышался будто издалека, будто говорила и не я. Сиплый, едва слышный и до жути гортанный – казалось, что его владельцем являлся пьяный в стельку пират, курящий по два десятка самокруток в день на протяжении вот уже половины столетия. – Подняться. Ты заболела, что не удивительно с твоим везением – прямо за пару дней до Рождества! – воскликнул Гейб, но сразу же смущенно затих, увидев, какие страдания причинял такой шум. Извинившись, он продолжил, на этот раз шепотом: – Я скоро вернусь, а ты пока попробуй снова заснуть, хорошо? – попросил он, ласково улыбнувшись и проведя рукой по моим волосам. – Подожди, – прохрипела я внезапно севшим голосом, когда мужчина отошел на несколько шагов. Возможно, он бы меня так и не услышал, не схвати я его за руку. – Куда ты уходишь? И мы что, все же помирились? – Иззи, мы женаты девять лет, мы априори не можем мириться после каждой ссоры, ведь интервал между ними не больше трех с половиной часов. Если бы мы каждый раз мирились, то на перепалки не хватило бы времени, а без них и отношения уже не те, – усмехнулся собеседник. Женаты? Девять лет?! – Я только отвезу детей к бабушке и потом сразу же к тебе! – Каких еще детей? – ошарашено выдавила из себя я, мгновенно позабыв о таких мелочах, как брак и обручальное кольцо, которое действительно угрожающе поблескивало на безымянном пальце. Качнув головой, Габриэль мгновенно подлетел ко мне, открывая бумажник, из которого буквально посыпались маленькие фотографии: – Вот наш старший, Дэвид, ему сейчас восемь, – указал он на веснушчатого мальчугана, – А это пятилетние двойняшки, Розмари и Сьюзи, рыженькие, совсем как ты. О, а вот и Бекки, младшенькая, – умиленно улыбнувшись, пернатый показал последнюю фотографию, на которой он держал маленький сверточек с ребенком, которому было едва больше года. – На папу похожа, правда? – Сейчас она похожа на плод топинамбура, а не на тебя, – фыркнула я, пытаясь вспомнить хоть один фрагмент из этого десятка лет счастливой семейной жизни. Архангел светился изнутри, будто только и ждал лишнего повода завалить меня изображениями с результатом девяти лет нашей совместной жизни, в которую с трудом верилось, но я чувствовала себя настолько отвратительно, что была готова принять все за чистую монету, лишь бы он заткнулся и испарился хотя бы на пару минут, осчастливив меня отсутствием беззаботного щебета. – И вообще, какие к черту дети? Какие девять лет брака? Ты что, хочешь сказать, что мне уже тридцать четыре, и я живу все в той же несчастной квартирке с целым выводком варваров?! – Почему же варваров? – озадачился Гейб, с недоумением глянув на меня и приготовившись поведать тысячу и одну историю о том, что это наизамечательнейшие дети на всем белом свете, но я решила ответить прежде, чем начнется пересказ семейной летописи. – Если они от тебя, то варвары по определению… Так, стоп, – прошипела я, испугавшись собственного голоса. – Это все шутка, верно? Ничего нет. Мужчина недоуменно покосился на меня, отойдя к двери. В его взгляде читалось искреннее непонимание, будто я – путешественник из прошлого, рассказывающий ему о драконах и русалках с пучком щупалец вместо головы. – Хорошо, ваше пернатейшество, начнем сначала, – устало массируя виски, выдохнула я и приготовилась начать расспросы о дате, детях и не изобрели ли еще волшебный пульт по управлению фигурой, но собеседник тут же вклинился в намечавшийся монолог: – Как ты меня назвала? «Ваше пернатейшество»? – Ну да, это вполне логично, если учесть наличие крыльев у архангелов и прочей небесной братии. Надеюсь, они у вас мягкие, как у прокладки, и все же покрыты перьями, иначе я отказываюсь понимать этот мир и его представление о Библии, – ответила я, но тут же умолкла, когда Гейб подбежал ко мне, пытаясь определить температуру, приложив ко лбу ладонь, а затем и вовсе начал вертеть мое лицо в руках, следя за выкатывающимися из орбит глазами. – У тебя точно жар, уже бред начинается. Видимо, все хуже, чем я думал, – констатировал он и уже потянулся к телефону, но я тут же выбила устройство из его рук. – Хватит ломать комедию, это уже не смешно! – я бы взвизгнула, если бы могла, но, к сожалению, получалось только по-змеиному шипеть, что лишь усилило необходимый эффект. – Сладкая, какую еще комедию?! Ты не узнаешь детей, не помнишь десять лет из своей жизни и кричишь что-то об ангелах и прокладках – как я должен реагировать? Нам нужно позвонить врачу. – Какому еще врачу? – возмутилась я, крепче сжав руку мужчины. – Просто приложи руку к моему лбу, наколдуй таблеток из воздуха или станцуй ритуальный танец с бубном у костра… Я не разбираюсь в ваших архангельских штучках, но раньше они отлично работали. Помнишь, как тогда в Центральном парке ты вылечил мне разбитую коленку, – я уже давно вышла из состояния психического равновесия, ведь мужчина просто не понимал, о чем я говорю, и это не на шутку пугало. – Какой еще Центральный парк? Мы познакомились на работе и уж точно не были вместе в Нью-Йорке… Погоди, ты думаешь, что я архангел? – изумленно спросил мой новоявленный супруг, а затем осторожно погладил меня по плечу, опустившись рядом на кровати, и мягко начал: – Иззи, тебе нужно успокоиться, а я пока съезжу за одним знакомым, Брайаном. Он отличный психотерапевт, и уже через неделю… – Какой Брайан? Какую неделю?! Ты считаешь меня сумасшедшей, да? Ты же чертов Трикстер, архангел или кто ты там еще, так что из нас двоих я наиболее адекватный человек, – в глазах уже стояли слезы от безвыходности ситуации. Я застряла черт знает в каком году, Габриэль – вовсе и не Габриэль, а тут еще и грипп подхватила. Безграничное счастье. Подняв опустевшие глаза на сидевшего рядом мужчину, я почувствовала, как накатывает волна обжигающего гнева – достаточно просто взглянуть на его довольную ухмылку и хитрый прищур, чтобы понять, что все это очередной розыгрыш, который наверняка войдет в список самых идиотских. – Ах ты козел такой! – прохрипела я голосом умирающего гризли и уже было замахнулась, чтобы влепить гаденышу подзатыльник, но рука безвольно опустилась, ведь силы незаметно исчезли после шока, продлившегося несколько минут. – Ты бы видела свое лицо, сладкая! – веселился мужчина. – Больше всего меня настораживает то, что ни брак, ни дети не напугали тебя так, как возможность отправиться на прием к психологу. – Заткнись, Гейб! – взмолилась я, чихая, и, получив от него коробку носовых платков, тут же использовала ее по назначению – как орудие если не убийства, то хотя бы искалечения. Потерев ушибленное плечо, мужчина вскочил на ноги, чтобы находиться на безопасном расстоянии от меня, и уже там продолжил вещать: – А если серьезно, то ты действительно заболела, но использовать свои силы я не собираюсь. – Это еще почему? – возмутилась я. Если уж он покруче всяких там врачевателей, то почему бы не избавить страждущую от мук и боли адской? Ни стыда, ни совести. – Так неинтересно, – в тот момент я еле сдержалась, чтобы не швырнуть в него хотя бы подушку. – У меня появилась отличная возможность искупить вину и заботиться о тебе, не боясь получить за это по почкам, так что упускать ее я не собираюсь. Но так как до Рождества осталось три неполных дня, а у меня все еще есть на тебя планы, ты обязана выздороветь к завтрашнему утру. – У тебя странное представление о человеческих болезнях, – тихо отозвалась я, кутаясь в одеяло, будто оно могло меня защитить от пугающих замыслов архангела. Зная его характер, я чувствовала, что придется отбиваться, чтобы не начать выполнение той программы в четверо детей уже сегодня ночью, но сил на это было катастрофически мало. Кажется, я обречена. – Ешь. – Нет. – Ешь, – уже тверже сказал Габриэль, подсаживаясь ближе. Я только отрицательно качнула головой, промычав что-то о правах. Шумно выдохнув, он стал на колени перед кроватью и, нацепив на лицо идиотскую улыбку воспитателя из детского сада, притворяющегося, что любит детей, и делающего их же куклы Вуду для расправы во время тихого часа, медленно поднес ложку, наполненную бульоном, прямо к моему рту: – Внимание всем пассажирам и провожающим! – начал он, чем ввел меня в состояние полного ступора. – «Куроэкспресс» отправляется с платформы, следующая остановка – Желудок. Осторожно, возможно повышенное содержание кислоты, желчи и прочих ядовитых веществ в конечном пункте назначения, – договорив, мужчина воспользовался моим замешательством и впихнул в рот ложку, за что получил пинок ногой, от которого благополучно не увернулся. – Это же горячий куриный бульон – классика домашнего лечения! – Я согласилась на шерстяные носки, чего тебе еще надо? – устало выдохнула я, сморкаясь седьмой раз за пятнадцать минут. Супы были предметом моей ненависти последние лет десять, с тех самых пор, как в нежном подростковом возрасте я случайно забрела на школьную кухню после обеда. Не хотелось бы вспоминать ту картину в деталях, ведь по моему пищеводу волочется именно бульон, но могу заверить – страх к первым блюдам, за приготовлением которых я не следила лично, вполне обоснован. А уж из рук Габриэля принимать еду было довольно рискованно: вдруг идея его новой шутки – отрастить мне парочку лишних конечностей? – Ну, Иззи-и-и-и, – слащаво протянул тот, состроив грустную мордашку. Недовольно чихнув, я только фыркнула, решив переключить его внимание на градусник, вытянутый из-под пижамной рубашки темно-синего цвета. Удивительно, что он не нарядил меня в прозрачный пеньюар или нелепую сорочку канареечного цвета и с узором из черепашек в галстуках, танцующих ча-ча-ча. Может, действительно заботится? – Видишь? 38,7. Я не собираюсь есть с такой температурой, – прохрипела я, взяв спрей от боли в горле с прикроватной тумбочки, усеянной всевозможными бутылочками с сиропами, упаковками таблеток и салфетками, дважды нажала на распылитель и, поморщившись от горького привкуса, попыталась водрузить баллончик на место. Увы, операция прошла неудачно, и дрожащей рукой я уронила на пол стакан с водой и несколько упаковок таблеток. – Прости. – Ничего-ничего, – быстро сказал мужчина, суетливо поднимая медикаменты. Затем, окинув меня оценивающим взглядом и недовольно поцокав языком, когда я зашлась в очередном приступе кашля, взял в руки какую-то светло-зеленую баночку и с видом бесстрастного пластического хирурга сказал: – Снимай кофту. – Чего? – я так опешила от подобной наглости, что перестала содрогаться и хрипеть. – Ты вообще охренел, друг мой ситный? С чего это я должна оголяться тут по первой просьбе? – У тебя жуткий кашель, я всего лишь нанесу мазь, – спокойно, но так же твердо и решительно объяснил архангел. – Снимай. В очередной раз залившись краской, теперь уже от смущения, а не высокой температуры, я недоверчиво покосилась на баночку, а затем и на Габриэля. Видимо, я выглядела действительно сбитой с толку, раз даже он удосужился меня успокоить, а не продолжить дразнить: – Ее наносят на спину. Облегченно выдохнув, я проворчала что-то похожее на «можно было и сразу сказать» и, повернувшись спиной к самоназначенному лечащему врачу, начала расстегивать рубашку. То ли из-за жара у меня плыло в глазах, то ли маленькие пуговички не желали поддаваться дрожащим пальцам, но вердикт был неутешительным – в ближайшие сорок минут сама я уж точно не справлюсь. – Иззи, сейчас не самый подходящий момент, чтобы игриво тянуть время, – отозвался заждавшийся мужчина, который, как я чувствовала, уже прожег взглядом дыру в ткани и перешел на мой позвоночник. – Я не тяну время, просто не получается расстегнуть пуговицы – пальцы все время соскальзывают, – сообщила я, сделав еще одну неудачную попытку одолеть неприступную застежку. Вздрогнув, когда архангел придвинулся ближе и положил руку на мое плечо, я спросила заметно упавшим голосом: – Ты мне помочь решил? – А что мне остается? – резонно заметил он. Удивительным показалось то, что не последовало никаких намеков, непристойных шуточек или хотя бы самонадеянной ухмылки – только ледяное спокойствие видавшего виды удава. – Успокойся, я не собираюсь измазать тебя медом и изнасиловать на полу. – Пожалуй, это будет единственный раз, когда я тебе почти поверю, – сказала я обреченно и развернулась лицом к Гейбу, который тут же нервно сглотнул, принявшись за первую пуговицу, находящуюся у самого горла. «Черт, если он уже сейчас так дергается, что же дальше будет? Эпилептический приступ?» – устало подумала я, устав неподвижно сидеть. Позвоночник противно ныл, а Габриэль все тянул со второй пуговицей, закусив нижнюю губу. – Кажется, ты не лучше меня дружишь с галантереей. – Просто пижама новая, отверстия узковаты, – начал оправдываться он, а я лишь умиленно улыбнулась. Смешно видеть, как такой извращенец краснеет только от того, что ему приходится расстегивать мне рубашку. Убрав руки Габриэля, я отползла назад и снова повернулась к нему спиной, ухватившись за край пижамы и потянув немного вверх. – Помоги. Одно волшебное слово, и архангел тут же стянул с меня часть одежды и, как бы парадоксально и противоестественно это не звучало, облегченно вздохнул от того, что у него не будет шанса увидеть меня практически голой. Кто ж этих мужчин разберет? Убрав копну спутанных волос, рассыпавшихся по плечам, я легла на живот, поморщившись от запаха мази, ударившего в нос. – Господи, я буду благоухать, как обожравшаяся эвкалипта коала с похмелья. Самый счастливый день в моей жизни, не считая того, когда я облила тебя горячим кофе, – вздохнула я, удивляясь, что могу чувствовать этот отвратительный запах даже с жутчайшим насморком. Хмыкнув, Гейб начал втирать лекарственную жижу, решив заодно устроить сеанс массажа и переломать мне каждую кость в зоне досягаемости. – Если ты не будешь рассчитывать свою архангельскую силу, то меня придется окунать в гипс и надеяться, что все срастется правильно, – пикнула я, когда в теле снова хрустнуло что-то, как я надеюсь, не очень нужное. – Прости, увлекся. У тебя такие очаровательные родинки, особенно та, над копчиком, – невинным голосом протянул мужчина и, судя по изменившемуся голосу, снова ухмыльнулся. Ну вот, возвращение похабного гада. – Эй, ты там на мой копчик не засматривайся! И мне больше нравилось, когда ты робел, как первоклассник, запертый в женской раздевалке. – Ты просто застала меня врасплох! Сама-то тоже сидела белая, как полотно, – воскликнул тот, явно обидевшись на сравнение с первоклассником. – Все, можешь одеваться, я закончил. Как ты себя чувствуешь хоть? – Я бы ответила, если бы знала слово, обозначающее расплавление костей и внутренних органов, пульсирующую головную боль, смущение, жар и отвращение к австралийским травкам. – Слово «грипп» подойдет? – Отличный ответ на вопрос о самочувствии, – устало фыркнула я и уже собиралась обессилено свалиться на подушку и уснуть, как неожиданно архангел притянул меня к себе за талию и поцеловал. Будь у меня больше сил, я бы засопротивлялась или, что куда более вероятно ответила, но из-за болезненного состояния могла лишь повиснуть в его руках, боясь даже пошевелиться. Наконец оторвавшись от моих губ, Габриэль крепко прижал к себе и, зарывшись лицом в мои волосы, прошептал, покачиваясь из стороны в сторону: – Прости меня, я такой идиот. – Кажется, я теряла сознание на несколько минут или на гриппозной почве прогрессирует амнезия, но я решительно не понимаю, что только что произошло и за что ты извиняешься, – хрипло сказала я, продолжая поражаться произошедшему. – За то, что ушел. Я думал, что тебе нужно время, чтобы остыть, а все вышло совсем наоборот. – Если причина в этом, то да, ты редкостный идиот, – констатировала я, но, заметив, как он тут же поник, решила закончить фразу: – Но я еще большая идиотка, раз все тебе прощаю. Наверное, это обязательная составляющая влюбленности, – поймав руку архангела, я осторожно переплела наши пальцы и, выпутавшись из его крепкой хватки, легла на кровать, потянув его за собой. – Иззи, – тихо сказал Гейб, когда я уютно пристроилась на его груди и уже закрыла глаза, чтобы провалиться в тяжелый болезненный сон. – Что? – Кажется, я люблю тебя. – Не прошло и года, – вымученно улыбнувшись, ответила я, погасив ночник.