Жизнь за гранью

— Я отвлёк тебя от приятных мыслей? — я ухмыльнулся, пытаясь иронией прикрыть участившееся дыхание. — Ты совсем не отвлекаешь меня, — его улыбка стала шире. — Ты один? — я оглядел комнату. — Совершенно, и это удручает, — он положил руку на пояс и немного расставил ноги. — Я пойду, — я сделал несколько шагов к двери. Он преградил мне дорогу. — Может останешься и поможешь мне? — он показал глазами на свою «проблему». Какая наглость, подумать только! — Пожалуй, я пас, — я был разочарован. — Как хочешь, — он просто пожал плечами и пропустил меня. Испытывая сожаление от того, что его интересовал лишь секс, я со вздохом подошел к двери, не видя, как он сжал зубы в немом приступе злости. Пьеро догнал меня, прижался сзади, и, опаляя жаром тела, прошептал мне прямо в ухо: — Спокойной ночи, Джан. Черт, я чуть не кончил от хрипа в его голосе и прикосновения горячей плоти к своим ягодицам. Не было смысла обманывать себя: я безумно хотел его. Но с некоторых пор мне этого было недостаточно. Неужели все, чего он добивался это — секс? Я был разочарован. — Спокойной ночи, Пьеро. И я ушёл, а он прошептал мне вслед: — Как долго ты ещё выдержишь… *** Как оказалось — недолго. Он сломался первым, и с тех пор, я знал, что у него есть слабость. Порою, он, мой ласковый и тёплый сицилиец, был слишком предсказуем. Мне нравились все его уловки, все, что он придумывал для нас, но у меня возникло страстное желание подвести его к черте и заставить самостоятельно перешагнуть через неё. Я тоже был азартен. Любил ли я его уже тогда, как люблю сейчас? Ещё нет, но где-то в глубине души чувство пустило длинные корни, обвивая моё сердце, навеки захватывая его и прорастая до основания. Возвращаясь к его предсказуемости — он был собственником и ужасно ревнив. Мне не составило много труда придумать ситуацию, которая могла бы вывести его из себя и самому ответить на этот пресловутый вопрос. Но я, похоже, слегка переборщил. Днём этого знаменательного дня, спустя некоторое время после вышеописанных событий, мы записывали очередное интервью. Я смотрел на Пьеро, как он увлеченно рассказывал о новых проектах, его глаза горели знакомым огнем и… я не удержался и чмокнул его. На секунду он оцепенел, но быстро взял себя в руки и весело рассмеялся, продолжая прерванный разговор. Но, когда я говорил, он не сводил с меня испытующего взгляда, словно спрашивая: «готов»? И я лукаво улыбался, отвечая: «а ты»? Вечером, того же столь знаменательного дня, мне пришла в голову идея, за которую, признаюсь, мне до сих пор стыдно. Я предложил Микеле, готовившему новое интервью и фотосессию для известного американского журнала, несколько необычный образ для наших фотографий. Я сказал немного необычный? Я оговорился — кошмарно необычный. — Ты совсем охренел?! — первую реакцию Иньяцио нельзя было назвать адекватной. Или наоборот? — Нет, нет и нет! Ни за что! Лучше убейте меня! Пьеро, скажи! Но я так и знал, что рассчитывать на него было бесполезно, к тому же, моей целью был другой человек. Он стоял у окна, облокотившись о подоконник, и пронизывал меня потрясенным взглядом. — Что ж… — медленно протянул он, и было видно, как он борется с собой, — ты и правда этого хочешь, Джанлу? Считаешь ЭТО хорошей идеей? — Абсолютно! Потрясные фото получатся! — я с энтузиазмом кивнул, проклиная себя за ЭТО. Но я знал, что на такое он не подпишется. Пьеро сколько угодно может считать себя самым сексуальным и желанным, этаким «мачо», который может каждый день искушать меня и ждать, когда я сорвусь, но он сдастся. Сейчас. — Нууу… Если Джан уверен, то я согласен, — с убийственной улыбкой проворковал он, вперив в меня свой темный взгляд. — ЧТО?! — Инья стоял и шокированно уставился на друга, только что предавшего его. — Нет, Пьеро, я соглашусь, только если ТЕБЯ устраивает моё предложение, — я собирался идти до конца. Мы стояли и испытывали друг друга на прочность, пока Инья (бедный Инья!) переводил взгляд с одного на другого, а Микеле с сомнением произнес: — Ребят, мне кажется, что это плохая мысль. Вряд ли фанатам это понравится. — Но Джан настаивает! Он все время повторяет, что его идеи мы всегда отвергаем. Поэтому, давайте дадим ему шанс, — «ах, Пьеро, ты просто не можешь проиграть, верно?» — Да! Именно, значит я настаиваю: либо быть фотосессии, либо… я пойму, что меня ни во что не ставят в этой группе и. -… и ты не закончишь фразу, или я сам тебя вышвырну! — Микеле разозлился. — Мне надо подумать, — и он вышел, хлопнув дверью. — Что, черт побери, здесь происходит?! — заорал Иньяцио, наконец, дав волю эмоциям. — У Джанлуки проснулось чувство юмора, — Пьеро ухмыльнулся. — Чувство… ЧЕГО?! То есть это все шутка? — облегченно прошептал Инья. — Нет. Я не шутил, правда, Пьеро? — я не сводил с него взгляда. — Правда, Джан. На том и порешили. Через несколько дней с диким воплем из гримерки выбежал Иньяцио, с ужасом рассматривая себя в зеркало и произнося непереводимые слова на непередаваемом диалекте. В принципе, все было не столь ужасно: первые наши костюмы были вполне приличными, да и байки выглядели мощно. Пьеро с Иньяцио даже расслабились, начали позировать, изображая из себя крутых гонщиков. Я видел, что им это нравится. Про себя же я нервно смеялся, зная, что следующий образ их совсем не устроит. И я был прав: Инья с громкими ругательствами отшвырнул элементы костюма и в бешенстве покинул комнату, а Пьеро… он сжимал в пальцах цепь и скорее всего хотел убить меня. Я сам находился в культурном шоке, но ожидал реакции Пьеро. Давай же… откажись. — Как тебе костюм? — тихо спросил я, задержав дыхание. — Потрясающий! — он поднял на меня свои лучистые глаза и широко улыбнулся. — Пошёл переодеваться. Вот как… что ж… ты сам этого захотел. Я снял с себя отвратительные, красные, кожаные брюки и начал натягивать нечто обтягивающее, вульгарное, взятое из магазинчика секс-игрушек в глухом переулке, нацепил на себя железные кольца и цепи, и чувствовал себя порно-шлюхой. Но это был мой выбор, и я вышел на съемочную площадку с гордо поднятой головой, плавной походкой обходя ребят, виляя бёдрами так, что мне позавидовала бы самая распутная куртизанка. И я чувствовал на себе его обжигающий взгляд. Он стоял возле фотографа, наполовину обнаженный, с капустными листами на плечах, в приспущенных джинсах и с откровенным вызовом в глазах. Я встал на «точку» и посмотрел на него. Когда наши взгляды встретились, мне показалось, что он УЖЕ трахнул меня, здесь и сейчас, на глазах у всех этих людей. Я читал отчаянное, пульсирующее желание в его глазах, он скользил по моему телу, и я чувствовал, КАК он хочет меня, как сводит с ума его ожидание, как он готов броситься через всех этих людей и отыметь меня прямо на этом черном байке. От этих мыслей, от его темных глаз меня бросило в жар, но именно это позволило мне быть раскованным и откровенным перед камерой. Я знал, что желанен, и пошёл до конца. Мы поменялись местами, и, проходя мимо меня, он задел меня своим оголенным плечом, и импульс тысячевольтным разрядом пронзил моё тело. Я наблюдал за ним, а он за мной. Он закусил губу, развязно улыбнулся и, засунув руку в карман, спустил брюки ниже линии роста волос, приподнимая завесу, но, не давая взгляду проникнуть к источнику наслаждения. Все мои ощущения и чувства сосредоточились на нем. Эта фотосессия расставила все точки по местам. Этой ночью он будет моим, а я его. И уже не важно, кто первым произнесёт роковые слова. Я желал его всем существом, а он желал меня. Он смотрел в мои глаза, улыбался дьявольской улыбкой и говорил, что сегодня ночью я поплачусь за сегодняшний день, за все дни и ночи, проведённые вне его объятий. И именно это выражение в его лице и глазах было запечатлено на фотографиях. Нам было плевать на дурацкие, пошлые костюмы, на «экстравагантного» фотографа, на реакцию поклонников, потому что мы знали, что исход будет стоить всего этого. Ночь стирает границы морали, забывает о комплексах, рушит мир музыки, и в эти минуты нет ничего в мире, сильнее страсти. Он пошёл на это ради меня, не потому что гордость не позволила ему отступить, но потому что огонь, пожирающий его изнутри уже сжёг все мосты, и возврата к прежнему не было. Эти фотографии… В тот день мы видели их предварительный, но почти окончательный вариант. Сказать, что это было неумело и вульгарно, или что этот образ никак не вязался с певцами с претензией на оперу? Я не буду комментировать, потому что я вижу не неумелый фотошоп, не пошлость и неестественность, а наши глаза, и знаю, что той ночью мы изменили мир, заставив планету остановиться на те часы, пока мы предавались забвению в объятиях друг друга. Пьеро, закончив съемку, прошёл сквозь меня, шепнув на ходу: — Захвати с собой этот очаровательный костюм, он тебе сегодня понадобится, — горячий шёпот опалил моё чувствительное ухо. Дрожь пробежала по телу. В реальность меня вернул голос Иньяцио: — Я НЕ БУДУ РАЗДЕВАТЬСЯ!!! Закатив глаза, я вернулся в гримерную, уже представляя, что скажет нам Инья после, как отреагирует на это его любимая Алекс, но ярче всего я представлял как… Костюм был со мной, когда, распрощавшись с расстроенным Иньяцио, он жестко и резко прижал меня к стене и хрипло, тяжело дыша, прошептал, глядя прямо в глаза своим черным взглядом, не имеющим дна: — Скажи это! Скажи! — он прижался ко мне всем телом, горячий, влажный, его стояк упёрся мне прямо в пах, он изнывал от желания. — Ты… скажи… — я грязно застонал, когда его рука прижала мои ягодицы к его приличному дружку. — Ты сволочь, Джан. Наглая, развратная, упрямая, невыносимо сексуальная тварь! Но я хочу тебя до безумия! — его губы впились в мои, грубо кусая, по-хозяйски проникая в рот и властно подчиняя. Я плохо соображал, открывая дверь своего номера, ведь он не переставал прижиматься ко мне сзади, покрывая шею сотней жарких поцелуев, терзая кожу и нисколько не заботясь о её сохранности. Он впихнул меня в комнату и запер дверь. Щелчок замка немного отрезвил меня. Пьеро обернулся и вперил в меня жесткий взгляд. — Я хочу, чтобы ты переоделся, — прошипел он. Я ещё не до конца осознал, в каком он состоянии. — А если я этого не хочу? — прошептал я, искушая судьбу. — Тогда ты не выйдешь отсюда живым, — и почему-то я поверил его словам. Я зашёл в ванную и снова облачился в наряд порно-комиссара. Мне не хватало плётки… Я лукаво улыбнулся. Хочешь поиграть, Пьеро? Я вышел и обнаружил его полностью раздетым, возлежащим на моей постели с вздымающимся от напряжения членом. В моих глазах потемнело, а в голове помутилось. Он снова оглядел меня тем самым хищно-собственническим взглядом и безумно сексуально прошептал: — Иди ко мне… Я подошёл, испытывая эмоции, которые никогда не посещали мою грешную душу. Он притянул меня к себе, скользя горячими ладонями по телу. — Хочу оттрахать тебя до потери сознания, хочу, чтобы ты молил о пощаде, хочу сделать тебе больно… хочу, чтобы тебе снесло крышу от удовольствия… — его губы прижались к участку обнаженной кожи над пупком. — Ты понимаешь это? — Да, — выдохнул я, притягивая его за подбородок к своим жаждущим губам и впиваясь в них, требуя немедленного ответа. И он последовал, о… он просто опустошил и уничтожил меня! Кожаные штаны распирало от желания, мне было тесно, я хотел свободы, но он… Он со всей силой швырнул меня на постель, отрывая от чувственных губ, грубо отталкивая от себя. — Черт. Ты настолько соблазнителен в этом костюме. Ты этого добивался? — он выразительно посмотрел на свой член, а потом на меня. — Ты же первый не выдержал, — я засмеялся. И это было ошибкой. Он зарычал и бросился ко мне. На моих руках были эти браслеты, и он воспользовался ими. Пьеро раскрутил их и, с силой сжимая мои запястья, приковал к изголовью кровати, полностью лишая свободы. Ужас проскользнул в моих глазах. Он удовлетворенно улыбнулся. — Теперь, ты — мой. Он раздвинул мои колени и провёл ладонью по паху, массируя крупную выпуклость. — Ахххх…., — я рванулся из оков, но кольца крепко держали мои руки. Он хищно ухмыльнулся и навалился на меня всем своим мощным, крупным телом, терзая рот и губы, лишая воздуха, мыслей и воли. — Капитан Джинобле, вы попались в ловушку… Он потянулся и схватил ножницы со стола. В тот миг я испугался нездорового блеска в его глазах. Он стал разрезать куртку, царапая кожу на груди острием ножниц, оставляя красные следы, но я стонал так громко и откровенно, что казалось, что кончу без его помощи. Он избавился от куртки, а затем принялся за штаны, которые просто резко спустил и отшвырнул прочь. Я был без белья, обнаженный, в кепке, кольцах и браслетах. Он сразу припал губами к моему члену, грубо лаская, втягивая глубоко в рот и тут же отпуская. Он словно не хотел доставить мне удовольствие, лишь свести с ума. Его ласки были хаотичными, резкими и быстрыми, пальцы до боли сжимали основание члена, зубы царапали головку. Он отсасывал исступленно, бездумно, безумно. Я уже не стонал, а кричал во всю силу своего голоса, извиваясь в приступе дичайшего желания, совершенно сорвавшись с рельс. Мы словно были одурманены сильнодействующим наркотиком. Я рвался из пут, стирая кожу запястий, но я не мог по-другому. Он же, развёл мои ноги и вставил в меня два пальца, растягивая грубо и жестко. Он потратил на это ровно десять секунд, а затем ворвался в меня до основания, с ликованием повелителя, вновь и вновь высасывая воздух из моих лёгких. Грубо, быстро, жестко… он насиловал меня, натягивая моё тело на себя все быстрее и быстрее, устроив какую-то сумасшедшую скачку. Ни презервативов, ни смазки… он так сильно сжимал в кулаке мой член, что ещё немного — и он раздавил бы его. Черт, как же жутко…, но боль смешалась с наслаждением, плевать на правила, к черту тело, я насаживался на него с не меньшим неистовством, впиваясь ногтями в свои запястья, раздирая кожу, кусая до крови собственные руки, крича, как безумный на весь отель, в конвульсиях сжимаясь в его объятиях, ощущая, как тело рвёт на части от его поступательных движений. Мы кончили одновременно, оглашая друг друга диким, животным воплем. Я ощущал себя шлюхой, которую отымели на глазах у народа, но мне было все равно, ведь я никогда не познавал такого наслаждения. Это было грязно и больно, остервенело и страстно, это было первобытное влечение, это был ОН. Он лежал на мне, тяжело дыша, но находясь все ещё во мне. Моё сердце рвалось из груди, лишь бы слиться с его сердцем, так же бешено бьющимся о рёбра. Это не было концом. Он поднял голову, встречаясь с моим безумным от произошедшего взглядом, и я почувствовал, как он снова растёт во мне. Истинно, в эту ночь он делал со мной все, о чем мечтал уже давно, что рисовало ему его подсознание по ночам. И не было ни снисхождения, ни пощады в его действиях в эту нашу первую ночь. Он утолял жажду, грубо имея меня в попу и в рот, а затем снова в попу и в рот. Я был основательно прикован к кровати, все ещё в этой дурацкой кепке, а он снова и снова засовывал свой член в меня до самой глотки, заставляя облизывать и глотать, вновь облизывать и глотать. И мне это нравилось, потому что именно я свёл его с ума. Уже светало, когда он отстегнул меня и позволил прикоснуться к его телу, а затем зарылся в мои волосы, оттягивая голову назад, впиваясь обжигающими поцелуями в шею и врезываясь плотью в плоть, истязая до криков и стонов боли, до крови и истекающей смазки, убивая и вновь оживляя. Он насиловал меня методично и расчетливо, находясь на уровне подсознания, потому что его сознание отключилось ещё в тот момент, когда он увидел меня на фото в этом костюме. К утру я чувствовал себя оттраханным вдоль и поперёк, я знал, что ещё, как минимум, неделю не смогу полноценно сидеть и облегчаться, я знал, что моё тело будет напоминать поле боя, но ещё я знал, что никогда в жизни человек, умиротворённо спящий рядом со мной, обнимающий меня за талию, не терял над собой контроль настолько, чтобы прибегнуть к откровенному насилию. И было мне все равно, день или ночь, правда или ложь, но этой ночью я впервые познал боль истинного наслаждения. Много позже, я буду безудержно хохотать над получившимися снимками, лёжа на коленях моего любимого друга, ощущая, как он, улыбаясь, сосет каждый мой палец на свободной руке. Я выложу фото со своей странички в сети, возьму его телефон и сделаю тоже самое с его фотографией, а затем… — Нет. Моего телефона ты не получишь, маленький засранец! — Инья отсядет подальше, а я, тихо застонав, откинусь, подставляя шею под горячие поцелуи, чувствуя, как напряжение невидимыми нитями скручивается где-то внизу. Он властно прошепчет: — Хочу тебя сейчас, — и я с понимающей улыбкой встану, идя за ним в нашу спальню… но… — Раздевайся, я сейчас, — я с хитрой улыбкой подойду, к ничему не подозревающему Инье, и, осторожно завладев его телефоном, пока его сморил чуткий сон изнеможения, опубликую фотографию в его «любимом» приложении. Тихо посмеиваясь про себя, и уже представляя, как он завтра набросится на меня с криком, но, увы, уже ничего не сможет сделать, я отправлюсь к человеку, который вынудил меня на этот необдуманный шаг, но в то же время доставившему мне неизгладимое удовольствие. Любил ли я его тогда? Кто знает, я затрудняюсь дать ответ. Но, читая поутру обновленную ленту и замечая недовольство поклонников, я поверну голову и увижу самое прекрасное лицо в мире, ещё находящееся в царстве Морфея, и подумаю, что нет в мире слов, способных выразить мою благодарность ноябрьскому выпуску американского журнала Rolling Stones.