О любви человеческой, эльфийской и мировой...

      Видимо, у меня входит в привычку просыпаться непонятно где от боли или еще каких непонятных ощущений. Конкретно сейчас хотелось выть и плакать навзрыд от разрывающей грудную клетку и руку боли. Ногам повезло — я их не чуствовала. То есть, я ощущала, что они есть, но пошевелить не могла. Жутко знобило. Похоже, у меня жар.       Придушенно всхлипнув, кое-как свернулась клубочком, чтобы было не так холодно. Лежала я на ворохе каких-то старых тряпок. Пока я пыталась повернуться на левый бок, они немного разошлись, и под ними обнаружилась подстилка из соломы. Солома была старая, но не спревшая, от нее не пахло ни сыростью, ни травами — только пылью.       Окопавшись в тряпках, я попыталась отрешиться от боли, впав в некое подобие транса. Со временем меня перестало волновать все: боль стала привычной и не замечать ее стало проще, жар постепенно сошел — значит, или поправляюсь, или подыхаю окончательно, окружающий холод стал одной со мной температурой, или это я с ним. Пару раз меня пытались звать, но слова тоже не имели значения. Ничто меня не тревожило, было хорошо и легко, как никогда, пока в мой уютный кокон не ворвалось рычащее красное марево, несущее боль и пламя.       Кто-то с силой растирал мои заледеневшие руки, пуская по ним сотню противных иголочек, возвращая чувствительность вместе с болью и приводя меня в сознание. Слабо вскрикнув, попыталась отползти подальше от приносящих боль огненно-горячих рук. Рядом кто-то басовито заворчал что-то одобрительное, огненная рука схватила меня за челюсть, разжимая зубы и мне в горло полилась какая-то жгучая соленая вода, напрочь сжигающая все внутренности. Первую порцию огненной воды удалось выплюнуть, прокашлялась, челюсти сжала до хруста, не желая еще раз пить каку. Надо мной кто-то эмоционально выругался, попытался снова разжать зубы, но добился только жалобного поскрипывания зубов под мощными пальцами и моего болезненного стона. Я вцепилась здоровой рукой в держащую мою голову лапищу, пытаясь оттолкнуть, но куда уж мне. Я бы даже в здоровом состоянии вряд ли смогла бы ее сдвинуть хоть на миллиметр, учитывая бугры мышц, играющие под моей ладонью. Подключила к делу здоровую ногу. Добилась еще одной матерной тирады. Мутная пелена оцепенения не желала отпускать меня полностью, посему слова воспринимались этаким бессвязным гулом.       Мы боролись где-то с полминуты, пока этот нехороший человек не придавил меня своей тушей к полу. Побрыкавшись для порядка и получив еще порцию боли, я притихла. Мужик снова попытался разжать мои сжатые челюсти, но я держалась насмерть, решив, что лучше остаться без зубов, чем добровольно пить всякую дрянь, сжигающую изнутри.       Временно наступила тишина. Я уже начала проваливаться обратно, когда ощутила, что мне нечем дышать. Мотнула головой. Оказывается, он зажал мне нос. Две минуты мужественно крепилась, но запас кислорода у меня небесконечный, и я сделала вдох ртом, чем этот бессовестный гад и воспользовался.       Мой вопль эхом пронесся по гулким коридорам, и казалось, что я горю изнутри. Я бы каталась по полу, в надежде сбить несуществующее пламя, чем бы навредила себе еще больше, если бы этот маньяк отравитель не продолжал прижимать меня к лежанке. Под таким импровизированным прессом я и отрубилась.       Меня мотало между сном и явью. И каждый раз при пробуждении этот мужчина был рядом. Насильно поил наваристым бульоном, водой и этим огненным зельем, ругался и тормошил, когда я снова начинала проваливаться. Иногда я слышала другой женский голос, но он ни разу не приближался.       Мое следующее пробуждение было относительно приятнее. Было тепло — я была закутана в шерстяное колючее одеяло по самые ушки. Еще одно такое же было подо мной. Но основной источник тепла сидел рядом. Моя голова лежала на его бедре, тушка благодарно обвилась вокруг импровизированной грелки. Я приоткрыла глаза, оглядываясь. Темновато тут. Хотя где-то недалеко есть небольшой источник рассеянного света — впрочем, недостаточный, чтобы различать цвета, но четко обрисовавший профиль мужчины.       Его сложно было назвать каноничным красавцем, однако что-то в нем было. Резкие ломанные линии челюсти, квадратный подбородок с небольшой ямочкой, жесткая линия губ с опущенными уголками, длинный нос с горбинкой, впалые щеки. На высокий лоб падали выбившиеся из хвоста темные пряди, и под повязкой знакомо мерцали зеленые угли глаз.       Я так обрадовалась его присутствию, что на время застыла, забыв дышать, только жадно разглядывая. Ощутив пристальное внимание, мой зеленоглазый проснулся — дыхание, до этого мерное и спокойное, немного убыстрилось, зеленые угли глаз сверкнули ярче. Мы молча уставились друг на друга. — Как вы себя чувствуете, леди Шадаре? — Знакомый до последних интонаций голос прозвучал неожиданно холодно. Тут есть кто-то еще?       Я с усилием приподнялась, оперевшись на все время норовившую подогнуться правую руку. Левая была помещена в лубок и туго примотана к груди. Насколько позволяла кружащаяся голова, повертела ею. Пещера, где мы располагались, казалась естественного происхождения. На это указывали ребристые сталактиты у одной из стен, по которой бесшумно стекала вода в небольшую природную нишу. Противоположная стена чернела за монолитной на вид решеткой. Больше смотреть тут было не на что. И кроме нас двоих тут никого не наблюдалось. — Леди Шадаре? — Тон все такой же ледяной, с точно выверенной крупицей беспокойства. Как на высокосветском приеме, прости Господи. — Ты к кому так обращаешься? — Привычно, по-птичьи, склонила набок голову. — Кроме нас с вами тут никого нет, леди. — Он говорил спокойно и размеренно, как с душевно больной. — Ты с ледями поосторожнее. Я человек простой, могу и в глаз засветить. — Вспомнилась мне старая шутка, решила пошутить. Шутка не удалась, зеленоглазый напрягся еще сильнее. — Вы считаете себя… человеком? — Конечно. А кто ж я еще? — Теперь уже я напряглась. — Вы — высокорожденная эльфийская ле… кхм, эльфийка. — Че-е-е?! — Что? Серебряный мой, ну-ка дыхни. Ты что курил, пока меня не было? Я человек, человечнее некуда. Я родилась человеком, росла человеком, меня воспитывали люди. Какая я, твою налево, эльфийка?! Тем более, леди. — Я от возмущения забыла про головокружение и подскочила на месте, но сломанная нога подкосилась и я рухнула на вовремя подставленные руки. Шипя, я принялась растирать занывшее бедро свободной от лубка рукой. — Леди Шадаре, вам нельзя пока так скакать. — Я не Шадаре. И тем более не леди. Меня всю жизнь Рогнедой звали, — буркнула я.       Он ничего не ответил. Встав на колено, он прислонил меня к стене, укутав в шерстяное одеяло, и отошел подальше. От жгучей обиды захотелось расплакаться. Кошмар какой-то, я за последнее время проявила столько не используемых в жизни эмоций, что мне стало страшно, что дальше будет. Но почему он так со мной себя ведет? Я чем-то его обидела? Еще это дурацкое обращение. Леди Шадаре. Кто это вообще? И еще эта безумная фраза про эльфийку. Нет, он точно что-то курнул пока меня не было. Ладно, к его длинным ушам за время нашего совместного сна я еще привыкла. Нет, ну бред же.       Желая доказать самой себе, что это все кошмар и скоро я проснусь, протянула руку к уху и… Если бы глаза могли бы вылезать из глазниц, как у рака, я бы сейчас поставила мировой рекорд. Ухо «порадовало» конкретными изменениями, вымахав аж на локоть, плавно заострившись к концу. Эти длиннющие локаторы дергались, поворачивались и шевелились, живя, кажется, своей жизнью, отслеживая звуки, которые тут издавал только мой зеленоглазый. Поднесла лапку к глазам. Я всегда отличалась тонкими запястьями и длинными тонкими пальцами, но это было что-то за гранью. Руки оказались ухоженными, с красивыми крепкими ногтями, которыми я никогда не отличалась. А что с лицом? Я судорожно пробежала пальцами по лицу. Ущипнула себя за бедро. Ну нифига себе.       Длинные брови с каким-то хрящиком, благодаря которому они и держатся параллельно земле, не обвисая, как положено волосам. Нос прямой и тонкий, без горбинки на переносице и шрама. Да и сама кожа на ощупь мягкая, без всяких изъянов. Волосы длинные, заплетенные в хитрую косу, селящуюся змеей по полу. То то я думаю, чего у меня голова такая тяжелая.       Это получается, если я не сплю, а я не сплю, то я умерла у себя в квартире и каким-то не понятным для меня способом оказалась в теле эльфийки. Судя по запомнившимся мне крикам, в тело помершей эльфийки. А вдруг я зомби? Хотя нет, зомби боли не чувствуют, а я то и дело дергаюсь от простреливающей от активных движений боли. Тихо, тихо. Нам истерика сейчас не нужна. Намотай сопли на кулак и думай. Зато теперь понятно, почему он меня не узнал. Хотя иррациональная обида все равно не отпускает.       Так мы и просидели в разных углах, пока меня не сморило. Он медитировал на камне, скрестив ноги — я мерзла, куталась в одеяла, и гипнотизировала тонкопалую изящную кисть, которая теперь моя, краем охреневающего сознания отмечая, что кожа у меня очень темная, почти черная, в противовес белеющим в полумраке волосам. Наверное, этой леди Шадаре было удобно в темноте прятаться. Накрыл скальп черным платком, встал в уголке и зажмурился. Все, ищите меня семеро — хрен найдете.