Красная метель

Он щурится на свет, как слепой крот. Комиссар Якшин вспоминает детство: рассечённое лопатой маленькое тельце причудливого зверя с отростками-щупальцами лап. Ничего, что могло бы помочь делу революции. Ничего стоящего. Белая шваль не молчит – только не говорит ничего из того, что бы к делу; насмешка затаилась с последней встречи, и лицо, заострившееся, потерявшее цвет, кажется, не изменило ничуть своего выражения презрения и издёвки. Расстрелять бы его – только нет сил и нет таких полномочий. Якшин кривится: царя расстреляли, а этого вдруг невозможно без приказа. Поднимается, как прежде, ярость и желание стереть в месиво насмешку с упрямых губ. Держит выправку, дрянь, и сейчас, подпираемый спинкой стула. Якшин примеривается – одним бы точным ударом, и всё, и – и не убить бы. Злость берёт верх, клубится, клыкастая, рваная. Дёргается голова пса. Ничего. – В белом венчике из роз – впереди Иисус Христос, – декламируют отчётливо разбитые губы и не убавляют презрительной насмешки; и делается в первый августовский день морозно и неуютно. Взбешённый Якшин не находит ответа. Сумасшедший перед ним или прикидывающийся сумасшедшим? Приказы не оспаривают — им подчиняются. Николай не один аргумент бы мог привести в пользу того, что упорное желание товарища Суханского продержать жизнь этого человека до личного допроса бессмысленно и отдаёт запахом стухшего в коровнике одного из деревенских домов, куда заносила их революционная буря, и наново вспененного снарядом бычьего мяса. Приказы не обсуждают. В протоколе допроса отразится и это, без смысла, не являющееся ни паролем, ни ответом. Два дня назад. Был бал. Нити жемчуга терялись на шее ange brillant Катеньки, le petit amour de sa vie. Рождение Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича Алексея Николаевича проходило в большом зале, множестве больших залов; анфилады сменялись анфиладами; бесконечный бег отражений и света люстр преследовал и в ночной тени, за пределами праздника – за пределами мира, куда они скрылись вдвоём, когда его очаровательная Catherine устала; наутро от счастливой восторженности осталось бы воспоминание лишь о нескончаемой длительности времени, останься они ещё хоть на минуту – и Ари украл её. Отъезд остался незамеченным. Было можно. Два дня и год назад этого не случилось ещё. Два дня назад этого более не могло быть. Иисус Христос в снежной россыпи жемчужной революционного вихря, с красным флагом, пропитанным кровью растерзанного тела заходящейся в агонии империи, оборачивается и скалит зубы, и вместо сострадательного взгляда Спасителя или строгости лика Нерукотворного видится череп, натягивается кожа на месте провалов глазниц, желтушняя, изморённая лихорадкой, лопается провал, провал, как лист бумаги с гербовой печатью, и прорывается гноем, и в белом венчике из роз впереди смутно знакомого лица, впереди козлиной бородки бывшего приятеля по полусветским вечерам, впереди взмаха рук недавно произведённого в полковники Арсения Венедиктовича, впереди простреленных коленей упавшего в весеннюю распутицу Кирилла – уродливое лицо российской революционной каши, месива разноцветных знамён и лозунгов, далёкое от парижской Свободы. Якшин ждёт, когда сойдёт с лица белогвардейца усмешка. Нетерпеливо. Не дожидается. Бьёт снова. Размозжить бы прикладом в месиво ухмылку – нельзя. Вспоминаются белёсые глаза жены, рыбьи, нелюбимые; вспоминается, как в толпе не мог отыскать её майским днём девяносто шестого; в программе шли хоры песенников и гремели оркестры; громогласное «ура»; ура, виват царской власти! – лежали вынутые из колодца трупы, два в извозчичьих халатах, и одна хорошо одетая женщина с изуродованным лицом была на самом верху – лицо ногами измято. Сначала из колодца достали четверых мёртвых, пятый был худощавый человек; оказался портной с Грачёвки. На изуродованном лице жены Николай не видел ни нелюбимых глаз, ни тихой, извиняющейся улыбки. Дочь, от первого брака – такие же белёсые глаза, пухлые губы первого мужа, кривой выдававшийся зуб – забрали к себе Раины родители ещё до их свадьбы, редкие встречи прекратились сами собою без неё, ни к чему было больше вовсе притворяться не чужими друг другу. В газетах – ни слова правды. Позорное молчание «Московских ведомостей» и «Листка». Подцвеченная закопчёнными стёклышками реальность господина Гиляровского: ах, смотрите, как это ужасно! – и поезжайте на ваши балы и приёмы. К Раисе у него не было никаких чувств, только тепло двух одиноких, но вот когда исчезли насовсем, в месиво, и рыбьи глаза, и улыбка, оставив пустоту, Якшин понял, что скучает по ней, и что бессмысленное и злое, вызревавшее в груди, наползавшее исподволь, превратилось в нарыв ненависти к царю, к царице, ко всем им, напыщенным, разодетым, устроившим празднества на телах пришедших смотреть на их торжество, будто бы ничем была человеческая жизнь, будто бы не было никогда никакой Раисы Якшиной, некрасивой, угловатой, кроткой, с её соломенными волосами и вечно неумело изломанными жестами рук, отправившейся всё-таки раньше его, задержавшегося вне дома, не утерпевшей в наивном детском почти желании хоть одним глазком увидеть императора, приобщиться к великому празднику жизни, редкому в их комнатах на верхнем этаже в жёлтых стенах. На братской могиле в том же году спешно поставили памятник. Голова белого пса дёргается. Прилипшая к губам усмешка злит Николая больше всего. Взгляд тёмных глаз выдаёт отсутствие здравой мысли. В графине – чистая вода. Водой в лицо. В один из первых дней, когда была точь-в-точь такая сцена, только более осмысленными были и усмешка, и разговоры, Якшин услышал – занесённое в протокол допроса – «Святой водой кропить надобно из нас двоих вас». Графин обжёг руку тогда. Сейчас воспоминание заставляет поморщиться, как от головной боли. Расстрелять – и этого, и всех, их всех!.. Убийц. Упырей. Вода стекает с длинных для мужчины прядей, капает на грудь по подбородку, срывается на брюки благородного отродья и не изменяет ничего. Теснятся бокалы, теснятся звуки. Бледные лица возмущены до предела. Зарвавшийся поэт, эпатажный Бальмонт, изгнанный из гостиных: «Кто начал царствовать – Ходынкой, тот кончит – встав на эшафот». Вода стекает по лицу и срывается, как сорвалась под обрыв вся жизнь, разбивается о колено, как разбились тела, разлетается, как разлетелся великий князь Сергей Александрович. Далёкий Петербург, и Катя – Катя – Катя – Катя – Катя – Катя – кап – Ка-тя… Sa petite Catherine, sa vie непременно увезена прочь, солнечная Катя снова улыбнётся облакам и не поправляет выбившийся от бега локон, вцепившись в перила; небо ясное, прошёл ночью дождь, смывший все слёзы, восторженная встреча с Парижем, вновь, как впервые – она была совсем девочкой в Париже впервые – не прерывается ничем, разве что только Нелли Фёдоровна ждёт пить кофе и вести неспешную беседу о новом сочинении Cécile Chaminade и изменившемся рецепте крема в профитролях. Свои – а кто свои? – придут, и всё закончится; Катя облизнёт пальцы и задумается ненадолго; он обещал, что вернётся к ней и что её страна будет жива.