Красная метель

Петроград кипел, бурлил, вспененной Невой нёс волны народа вперёд, и вспять, и бросал на гранит и брусчатку, на асфальт и кирпич, в серость неба и в стёкла витрин; всё выло, звенело, смешивалось, перемалывалось; Николай пробирался по улицам, недавно ещё встречавшим солнечным смехом и величайшими трагедиями непрочитанных любовных писем, с опаской – недавно ещё знакомые и родные, они казались теперь совсем чужими, и особняк Филатовых, где оставалась в одиночестве вверенная ему мадемуазель, и без того неприветливый и мёртвый, навевал мысли об остове древнего убитого существа, то ли из нянюшкиных сказок, то ли из страшных святочных историй. Арсений, должно быть, теперь бы гордился им. При мысли о брате снова нещадно захотелось вытошнить, здесь же, тут же, застывшие глаза, и неумолимый взгляд, и ниже, ниже, развороченную снарядом грудь, и своё одиночество, нахлынувшее, безмерное – ему едва минуло вчера шестнадцать; закрытые двери оставшейся и теперь красивой просторной квартиры не встречали гостей. Разыскать Екатерину Филатову – последнее желание брата было связано с обещанием другу – выпадало отныне одному Николаю. Князь, в чьём имени сплетались вместе начальные буквы имени старшего брата, казался восхищавшемуся им всегда юноше сейчас их злым роком, неотвратимой бедой, нагрянувшей в их дом, принесшей смерть вслед за собственной смертью. В том, что он мёртв, Николай ни мгновения не сомневался – не сомневался в этом Арсений, и что было думать, если именно так думал он. Шинель, не по размеру, болталась на плечах без погон, последняя память, последний глупый порыв. Привести в дом беду – и вместе бежать, бежать, бежать прочь, прочь отсюда, и не стыдно бежать, когда сломано всё и ничего уже – как ясно прочёл он это в застывшем взгляде! – ничего уже не спасти. Обманчивая, призрачная жизнь едва-едва теплилась ещё в брошенном доме. Николай бывал здесь не раз и не два, любовался исподтишка, не принимаемый толком всерьёз старшими, запоминал движения рук, наклон головы, линию плеч, чтобы потом зарисовать в альбом украдкой и не забывать – и всё искать, искать, отчего в нескладной, казалось ему, такой не похожей на его идеал младшей Филатовой переломились и долг, и честь, и выстрелы алым по первому белому снегу; тогда – не на смерть, смеясь, князь бросил что-то о том, что «не убивает мальчишек», история во всех гостиных обсуждалась ещё месяца три; сам Николай затаённо смотрел на старшую, вздыхал, смотрел, слушал – знал, что всерьёз его никто не воспримет, и уж тем более статная Зинаида Валерьевна… Мысли спутались. Запертый дом словно вздыбился воспоминанием о вчерашнем, казалось ему, ставшем безвозвратным. Слуги все разбежались – точно крысы с корабля, подумалось Николаю, – и отчего-то нестерпимо хотелось сесть и расплакаться, прямо здесь же, посреди ненужных, глупых, отцветавших воспоминаний. Вместо слёз вышел смех, неугомонный и злой. Сбежала или убита? Отчего он осуждает её, напуганную, бежавшую от грозовой тучи, как хочет бежать он сам? Отчего его побег разумен, а ей он вменяет в вину – оттого ли, что мнил, как спасёт вопреки своим мыслям несчастную, одинокую, запертую, исполнит возложенную на него последнюю великую цель? Оттого ли – или оттого, что осталась жива, когда жива не была та, другая, далёкий недостижимый идеал первой любви, что упорхнула, вновь, если только упорхнула?.. В том, что единственная наследница рода Филатовых упорхнула от смерти, у Николая сомнений не было никаких, как не было сомнений в смерти князя, в правильности решения оставить скорее ставший чужим и грозивший пулей и ножом город.