Красная метель

В камине горел огонь. Часы пробили девять раз и нежно играли теперь менуэт Боккерини. Елена Феликсовна на свет рассматривала в жидкость в стеклянной мензурке, отливавшую золотистым свечением – Марселю казалось, будто свечение шло от лица её, от светлых едва вившихся, с проседью, о коей до поры умалчивал он, волос. – Пойми, Элен, – Феликс Феликсович в который раз уж твердил одно, – без твоих денег мы, может быть, и вытянем дело, вытянем непременно, можно сказать, однако же посуди, как много времени и сил положено будет, как много крови… «Erreur, – с тоской подумал Марсель, – erreur fatale. Et chaque soir, chaque visite se ressemble!..» – Я говорила и повторю снова: у меня нет, – она выделила это слово ясно и звонко, – денег. – Полно, Элен, – Феликс Феликсович взял сестру за локоть; локоть немедленно был ею выдернут из его пальцев. – Все знают, что капитал, тот капитал, что удалось тебе вопреки твоему взбалмошному мужу сохранить и вывезти из России, в твоём единоличном распоряжении. Все знают, что ты содержишь и дачу, и любовника, – скривил лицо, как всегда, не стесняясь присутствием француза, – что твои виноградники дают тебе ежегодную прибыль и продолжают, что ты продолжаешь заказывать платья у… как её… Из вечера в вечер, одно и то же, и Марсель готов был рассмеяться, несмотря на оскорбление, раз за разом наносимое этим мужчиной, казавшимся много старше прекрасной Элен, видя, как вот-вот очаровательная femme d'affaires russe вспыхнет и прикажет выставить вон из её половины дома брата, поселившегося уже полгода как у неё и проматывавшего, ничего не принося взамен и не сподобившись найти себе иных средств к жизни и источника их, всё получаемое содержание на химеру свержения ненавистного красного революционного флага. О муже Елены Феликсовны, покорно оставившем всё жене и уехавшем с новой своей любовью, как ни странно, оказавшейся небезызвестным артистом, в Америку, в её доме не принято было вспоминать; бракоразводного процесса, что стоил бы им средств, ни один не начинал, да и к чему, коль скоро ни она не стремилась сделаться женою Марселя, ни супруг её не мог бы сочетаться браком со своим идеалом. – …и ты могла бы, Элен, ты могла бы, – Феликс Феликсович всё не умолкал; частая речь его волнами окатывала разморённый вином разум, клонила голову на спинку кресла, ближе опасно к подлокотнику, рискуя вовсе в неудобной позе оставить Марселя спать у камина, к утру, непременно, уже потухнувшего бы; Елена Феликсовна была не из тех женщин, что станут нарочно ради пусть даже любимого – ему в это хотелось верить – мужчины лишаться прагматичного взгляда на экономию средств, – Элен, дорогая… И тогда, неизменно, Элен не выдерживала; убаюкиваемый из вечера в вечер струившейся старческой – даром что Феликс Феликсович двумя годами моложе был немолодой Елены – речью, пропускавший мимо и колкие замечания о том, что он, Марсель, годится не то ей в сыновья, не то в товарищи её сыновьям, француз не просыпался от неколебимого, властного голоса русской femme, восхитившей его в первую встречу, ещё влюбчивым мальчишкой, помощником помощника управляющего одним из виноградников, добившимся, наконец, спустя три года после роковой встречи, признания глубины чувства. – Могла бы, Феликс, – она рассматривала сегодня мензурку на просвет; её любовник, право, и впрямь совсем мальчик, в чём она совершеннейший отчёт отдавала себе, спал, и некому было заметить боле, как золотилась жидкость в отсветах золотистых вившихся едва с проседью волос, – и я не стану. Всею душою я ненавижу ces horribles rouges, но я не верю, будто бы можно сделать что-то. Не верю. Они спорили, спорили долго, как всякий раз, терпение Елены Феликсовны истощалось; они всё знали наперёд, что скажут друг другу; просыпавшийся, из-за затекших мышц, Марсель не выдавал, что слышал обрывки – ей ни к чему это было, она сердилась всегда, становилась замкнута и несчастна, стоило ему спросить её о России, выказать участие ей, жившей вот уже шесть лет в Ницце и переживавшей так остро происходившее там, на родине, пусть и старалась скрыть от него, пусть говорила, что это всё дурное, чужое, пусть – говорила ли она до него, до их встречи, отмахивалась ли так же? – но кому, кому, у неё не было кроме него, до него, – а она говорила сегодня, как всегда, зло; и вдруг сорвалась почти на крик, когда часы грозили пробить десять ударов: – Они убили. У меня было трое сыновей, Феликс, трое!.. И кто убил их? Они? Они, – из-под прикрытых век любовник видел, как наступала на брата несчастная, постаревшая вмиг, трагическая Элен; и он любил её, видел Бог, её русский Бог, он любил её и такую, никогда ни слова не говорившую ему, не сказавшую ни слова, не носившую траура; видит Бог, он не узнал бы о её далёких неизвестных ему сыновьях, ни разу не бывших здесь во время, что он жил с нею, она не упоминала ни разу, словно вычеркнула всё прошлое, кроме брата, из своей жизни; признаться, брат навязал себя ей сам, и Марсель видел, как из вечера в вечер она становилась несчастной, задумчивой, как плакала, думая, что он спит, не позволяя при нём себе горя или не желая знать горя; но она договаривала сегодня, валькирия, золотой смерч, наступавший, – или вы?