Князь Пепельный

Эту главу мы написали скорее для себя, чтобы понять внутреннюю мотивацию героев, так сказать. Возможно, в окончательном варианте её не будет. Также весьма сожалею о допущенных ошибках — мы исправимся, мы обязательно исправимся! Миновало несколько дней — тревожных, напряженных. Я словно жил в двух мирах. В первом мире был я — обычный юноша восемнадцати лет. Я разбирал отчёт управляющего с далёких виноградников, договаривался с поставщиками провизии, чтобы наш дом ни в чём не нуждался. Я общался с мужьями своих сводных сестёр, и, надо сказать, лучше бы я их не видел. Сами девочки никогда не вызывали у меня никаких особых чувств, кроме разве что лёгкого к ним расположения как к дочерям моего отца. А вот их будущие мужья… Их снисходительно-презрительные взгляды и тихое перешептывание «незаконнорожденный»… Конечно, им не очень нравилось, что в доме всеми делами заправляет какой-то бастард, и они наперебой предлагали свои услуги донье Росауре. Ну нет. Пусть удовлетворятся приданым. В таких мелких хлопотах, огорчениях и уколах гордости проходили мои дни. Но едва темнело — всё менялось. Я снова становился тем человеком, который на балу выбил у принца чашу с отравленным зельем. Я прислушивался к звукам ночи — не раздастся ли условный стук? Я мечтал… Я надеялся... Не знаю точно, на что. Разумеется, разговоров о том, что случилось на балу, хватало и дома. Ни донья Росаура, ни мои сводные сёстры особым умом и наблюдательностью никогда не отличались, и, по их словам, это выглядело так, как будто на жизнь принца покушалась именно неведомая дама. По словам Пилар, неизвестная метала кинжалы один за другим, вытаскивая их из-за корсажа. Выглядела неизвестная как настоящий демон в огненном платье и, когда её попытались схватить, начала плеваться огнём и потом истаяла в воздухе, оставив после себя лишь горящую адскими огнями туфлю. На этом моменте Пилар начинала креститься, а я кривился и уходил. Они думают, что я хотел убить принца! Я! Да я бы сердце вырезал из груди тем самым тупым фруктовым ножом и положил бы к его ногам со словами «Сир, моя жизнь — такая малость, но умоляю, не побрезгуйте ей!». Письмо, начинающееся словами «И Бог, и истина в рассвете…» пришло на третью ночь. Глава заговорщиков, известный мне как «Органист», писал, что мной довольны, что им удалось убедить принца в опасности — даже, пожалуй, чересчур. Ибо теперь Фердинанд не покидает своих покоев. «Ах, будь я там, — думал я, — я бы защитил тебя от всех!» Ещё пришла коротенькая записка от Эсперанцы, где она приглашала меня присоединиться к ней за вечерней молитвой в одной маленькой уединённой церкви. — Принц напуган, — сообщила мне крёстная, — он не знает, кому верить. Он не верит своим родственникам, он не верит нам — до конца. И я боюсь, что попытка убить его повторится. — Нет, — выдохнул я чуть громче, чем следовало. — Анджель, мы в церкви! Тихо-тихо. — Видимо, она что-то такое прочла в моём взгляде. — Мы этого не допустим. Скоро будет ещё один бал… — К Дьяволу бал! — Анджель! Его дадут, чтобы убедить общество, что никакой опасности нет. Но на самом деле именно во время бала, как думаем мы, в общей суматохе принца без всяких церемоний просто пырнут кинжалом. При таком столпотворении, которое намечается — там будет и фейерверк, и ещё бог знает что — это немудрено. — Что же делать? — Я закусил губу. Воображение нарисовало мне ужасную картину — Фердинанд с кинжалом в груди лежит на полу раскинув руки, прекрасные голубые глаза невидяще смотрят в потолок… Нет! — Нам придётся пойти на крайние меры. — Эсперанца рассеяно перебирала четки. — И тут вновь понадобиться твоя помощь. — Я готов! Всё что угодно! — Принц Фердинанд — юноша с… непростым характером. Как бы тебе объяснить? Он смел и умён, но… Но бывают моменты, когда сумрак и уныние одолевают его разум. В такие моменты принц совершенно не способен ни слушать добрых советов, ни самому поступать здраво. — Ну и? — Я, кажется, понял, к чему ведёт крёстная — Нам нужно будет похитить принца. Прямо во время бала. — Принц не выглядит человеком, который даст так просто себя похитить. — Мой взгляд наткнулся на изображение Святого Себастьяна. Причуды неизвестного художника, игра света и тени — но почему-то пронзенный стрелами святой напомнил мне принца. И снова дёрнулось сердце, словно это в меня впилась стрела. — Да. Ему всего семнадцать, но он превосходный фехтовальщик. Почему-то, хотя это и не имело ко мне никакого отношения, весть о том, что принц отнюдь не слабый, изнеженный юноша, доставила мне истинное удовольствие. Мой будущий король должен быть сильным и мужественным! — Что ты так улыбаешься? Он превосходный фехтовальщик, а ещё — упрямец, каких не видел свет. Поверь, его решили убить не просто так. Он уже сейчас показывает, что не даст никому диктовать ему свою волю — ни мачехе, ни дяде, ни церковникам. Он… Анжель, почему ты улыбаешься? — О, ничего, продолжайте, крёстная. — Итак, понимаешь, вряд ли нам удастся увести принца добром: он подумает, что это ловушка, а применять силу против законного правителя, даже ради его блага… Это как-то неправильно. — Да уж, — согласился я, понимая, что в жизни никому не разрешу применять к Фердинанду силу. — Но есть кое-кто, за кем Фердинанд пойдёт… Возможно. Некая прекрасная черноокая синьорина, которая пленила его на балу. — Что? — я не сразу понял. — Прекрасная девушка, похожая на огненную джиншу из восточных легенд, что появилась из ниоткуда и растворилась в ночи, оставив только поразительной красоты туфельку весьма редкого размера. Коварная обольстительница, знаток богословия и метательница кинжалов. Принц никогда не встречал подобной девушки, и, кажется, это единственное, что его сейчас интересует: во всяком случае, этими вопросами он беспрестанно мучает посланного к нему нашего человека. — А он? — с замиранием сердца ответил я. — А он и сам не знает, что сказать. Видишь ли, Анджель, в многознании многие печали, и о плане предотвращения покушения — точнее, о его подробностях — знали не все… Она ещё что-то говорила, а я не слушал, углубившись в свои мысли. Итак, принц не знает, кто я. Я для него — прекрасная девушка, смелая и удивительная. Интересно, что бы он подумал, узнав, что танцевал, обсуждал теологические догмы и в итоге был спасён всего лишь обычным юношей чуть старше него, незаконнорожденным сыном дворянина? Как бы он меня презирал! — Анджель, и о чём ты думаешь? Ты слышал, что я сказала? — Простите, крёстная. — Я сказала, тебе придётся вновь переодеться в женское платье, пробраться в замок и уговорить принца выйти с тобой, не привлекая внимания. — Но как? Ведь меня мигом узнает стража! — Тебе надо будет всего лишь показаться издали, и принц сам пойдёт к тебе! — Вы уверены? — Да! Он только и бредит, что прекрасной незнакомкой! — О! — Дурацкое тёплое чувство разлилось внутри, и тут же неприятный холодок стёр его, словно заморозок — розовые бутоны. Простите меня, ведь я обманываю вас, мой принц, и, поверьте, мне от этого намного больнее. — Ты согласен? — Конечно, крестная. — Одного не пойму, — сказала Эсперанца перед тем, как мы расстались, — и как он ухитрился под всем этим гримом и мушками разглядеть красоту, которой к тому же и в помине не было? Я не говорю, что ты некрасив, Анджель… — Таинственная незнакомка должна быть прекрасной — вне зависимости от того, как она выглядит, — только и ответил я. В голове вновь возник тот момент: бал, шум, суета, и наши глаза встречаются. Не будь на мне этого проклятого платья, принц не подошел бы ко мне, не заговорил… Но это неважно. Я должен сделать то, что должен. Ради страны, ради короны, ради того, чтобы неизвестные мне люди не получили доступа к трону, ради одобрения моей крёстной… Нет, ради тебя, мой прекрасный принц. Мой принц. Мой повелитель. Домой я вернулся в сумерках. Несмотря на поздний час, донна Росаура принимала гостей. Консуэло сидела за роялем, Пилар — за вышивкой — впрочем, не столько вышивая, сколько стреляя глазками. Росаура и ещё несколько человек только что встали из-за карточного стола. — Сеньор де ла Кениза, — издевательски поприветствовала меня Росаура, — не желаете ли присоединиться к нашему обществу? — Почту за честь, моя донна, — скрывая злобу в голосе, ответил я. Прошел к столу, налил себе вина. Ненавижу, когда меня называют де ла Кенизой прилюдно. Богоматерь Пепельная — в память о моей матери, покрывшей себя позором греховной добрачной связи и умершей в Пепельную среду. Имя — вечное напоминание о том, кто я такой. Незаконнорожденный. Сидя с бокалом вина, я рассеяно наблюдал за старшей сводной сестрой за пианино. Она долго болела и все думали — умрёт, но сейчас, к двадцати годам, стала вполне здоровой и красивой. В чём—то мы даже с ней похожи. Возможно, увидь её принц в алом платье, он бы влюбился? Хотя вряд ли они бы поспорили насчёт свободы воли: в уме Консуэло уступала даже Пилар, и всё, что от неё можно было услышать: «Да, нет, как будет угодно сеньору, так видно Господь судил». Впрочем, ум для женщины — испытание похуже свободы воли, взять хотя бы мою крёстную… Моё внимание привлёк негромкий разговор — И я вас уверяю, сеньора Десквилдада. Принц — фигура сыгранная. У него нет сильной поддержки, пара фанатиков-неудачников — не в счёт, — это дон Гонсалес, нареченный муж Пилар. — Но это как то не по-божески, — а это донна Росаура. — Неисповедимы пути Господни, донна. И разве вы не знаете, что иногда нужно отсекать от фамильного древа гнилые ветви? — Что?! О чём это они? Обо мне? Или… —… — донна Росаура понизила голос — О, не нужно так бояться. Нужно быть дворянином, чтобы понимать что-то в делах короны. — И всё же давайте выйдем, дон Гонсалес… Вот значит как. Вот, значит, как! Я почувствовал желание сначала запустить бокалом в стену, а потом вызвать Гонсалеса на дуэль. Принц, мой принц — фигура сыгранная? Отсечь гнилую ветвь? Надо быть дворянином? Значит, в моём… то есть, в доме моего отца плетутся заговоры против законного наследника? Что ж… Допив вино, я поднялся в свою комнату. Идея о дуэли была привлекательной — тем более, что исход был бы предрешен: не сорокалетнему дону Гонсало с его одышкой и приливами крови к голове драться со мной — худым, высоким, быстрым и разъярённым. Но он просто посмеётся. Поэтому я не тронул шпагу, а вместо этого взял перо и пергамент. «И Бог и Истинна в рассвете…» — начал выводить я. Дописав, я спустился в кухню и растолкал там одного из мальчишек-посыльных. — На улицу Прачек, сеньоре дел Сокорро лично в руки! — я отдал ему письмо. Тот, зная, что я не поскуплюсь на награду, если он быстро обернётся, умчался. Я поднялся к себе и, решив, что сегодняшнее посещение церкви вполне заменит молитву, уснул.