Князь Пепельный

Несколько секунд Органист — он же герцог Мереццо — смотрел на меня, словно впервые видел. Я для него был отыгранной картой, тем разбойником, что появляется в первом акте, давая повод герою показать свою храбрость и спасти героиню. — Ваше высочество, — мягко начал он, — Пепел, без сомнения — мужественный юноша и верный ваш сторонник, но разумно ли перегружать баркас? К тому же, как и у всех нас, в его жизни есть свои обязательства… — Пепел, — принц смотрел на меня, глаза в глаза, — теперь ты — ТЫ пойдёшь со мной? За вами? В ад босиком по битому стеклу! — Да, — выдохнул я, не смея надеяться. — Я не поплыву без него, — категорично заявил Фердинанд, а я стоял и умирал от восторга. Принц хочет, чтобы я следовал за ним! И не важно, почему. Главное, я не останусь здесь, на холодном берегу, глядя, как баркас увозит от меня моё сердце, моё счастье, мою волшебную сказку, моего прекрасного принца. Герцог бросил на меня недовольный взгляд: похоже, я ни капельки не вписывался в его планы. Но спорить с принцем он не стал, лишь коротко кивнул мне. И я словно воспарил от счастья, словно ангелы подняли меня над грешной землёй! Я бегу с принцем! Я бегу с принцем!!! Я по-прежнему смогу защищать его ото всех бед, и любоваться им, и смиренно испросить прощения за свою дерзость, и, может быть… я буду прощён. — Поднимаемся на борт, — отрывисто скомандовал Органист, протягивая принцу руку. — А вы помогите сеньоре, юноша. Я уверен, злые и завистливые взгляды других заговорщиков мне не почудились. … Море мерно плескалось за бортом. Я сидел на палубе под навесом и полировал шпагу. Ночное небо, до избытка заполненное звёздами, шум волн, скрип корабельной оснастки — всё это умиротворяло душу, делало меня безмятежно-счастливым. Я и сам не знал, но счастье переполняло меня, не давая спать: от него перехватывало дыхание, хотелось не то встать на колени и поблагодарить Господа, не то запеть. Я не видел принца и не говорил с ним с той секунды, как баркас отплыл из дворцового сада. Герцог не подвёл, заградительная решетка была поднята, до моря мы добрались без происшествий и там поднялись на борт небольшого быстроходного парусника. В это время я пересказывал крёстной историю нашего побега — всё, за исключением поцелуя. Крёстная недоумевала, зачем принцу понадобилось моё присутствие на корабле. «Возможно, ты первый человек из наших, кому он смог полностью поверить, и теперь он боится остаться без тебя». Боится остаться без меня — как это прекрасно звучит! Крёстная после всех треволнений удалилась спать. Мне же выделили гамак в помещении для матросов, потому что, как заметил один из верхушки заговорщиков (он почему-то проникся ко мне стойкой неприязнью и не стеснялся это показывать), «Никто не ожидал, что его пепельное сиятельство изволит присоединиться к круизу». Но сейчас я не мог уснуть. Всё казалось каким-то нереальным, словно я оставил свою прошлую жизнь там, на берегу. А может, ещё раньше? Да, пожалуй, моя жизнь изменилась бесповоротно на балу, когда я взглянул Фердинанду в глаза. Я не дурак и не суеверный простак. Что это такое, когда хочешь ежесекундно видеть человека, когда его голос для тебя прекрасней всякой музыки и сердце замирает, если он рядом, если мечтаешь отдать за него жизнь… О, я отлично понимал, что это такое! Но разве о таком можно мечтать? Даже если забыть, что это само по себе — страшный грех? Он принц, будущий король, превыше обычных людей, ведь в самой королевской власти есть нечто божественное. Недаром есть легенда о том, что самому первому в династии, рыцарю Франциску по прозвищу Блюститель Границ, помог с восшествием на престол ангел, принявший вид оруженосца. Кстати, именно с него пошло звание Королевского Оруженосца, самое почётное рыцарское звание в королевстве. Королевский Оруженосец — самое близкое к королю лицо, его наперсник и побратим... Не нужно быть гением, чтоб понять, что Органист метит именно на это место. На этой мысли я вдруг озлился и высек искры полировочным бруском из упругого лезвия шпаги. Этот надменный интриган станет тенью Фердинанда, его самым близким другом и советником. Он будет провожать его ко сну и встречать его пробуждение. Когда Фердинанд надумает жениться, именно он будет посредником между принцем и невестой, он станет крёстным отцом его первого ребёнка, он будет скакать по правую руку в бою и после смерти его прах будет погребён в королевской усыпальнице. А ведь ему всё равно, ему безразличен Фердинанд, он думает только о власти. Крёстная рассказала мне о нём. Он родственник Кристиана, брата короля, но не по королевской, а по другой линии. Между этими двумя всегда царила вражда, и наконец Кристиану удалось отправить родственника в ссылку под каким-то не вполне достоверным предлогом, чтобы на свободе интриговать престол. Но дон Мереццо не пал духом и продолжил внимательно следить за ситуацией при дворе, поддерживая переписку с некоторыми дворянами (в том числе и с моей крёстной). Когда слухи о том, что Кристиан добивается согласия на брак с Марианной, королевой-регентшей, стали особенно настойчивыми, он тайно вернулся и создал «Партию Принца». И при этом при помощи переписки поддерживал иллюзию того, что он по-прежнему в ссылке в уединении своего поместья! Крёстная говорила о нём со сдержанным восхищением и под конец добавила кое-что, что мне совсем не хотелось бы слышать: «Знаешь, Анджель, а он и твой родственник… по матери». Эти политические игры, эти тонкие интриги, напоминающие искусные охотничьи ловушки — как уберечь от них Фердинанда? Да и как я могу? Он принц, а я… Незаконнорожденный. Любой, не то, что дворянин — смерд, может посмотреть на меня с презрением, если его родители стояли перед алтарём. Таких, как я, лишь недавно начали пускать в церковь вместе со всеми. Раньше даже специальная молитва была — за незаконнорожденных. Как за самоубийц. Некоторые до сих пор считают, что незакорожденные несут на себе отпечаток дьявольских страстей и поэтому их нельзя крестить. Возможно, в этой мысли есть доля правды. Ибо вот он я — незаконнорожденный, бунтовщик, убийца, шпион… и я влюблён в принца. Нужно идти спать… Завтра на рассвете мы войдём в порт. Что я там буду делать? Не знаю. Возможно, я смогу остаться со всеми заговорщиками. Одно знаю точно — пока могу, я не должен выпускать принца из виду. Девизом моего отца было «Пока живу — верю, пока дышу — сражаюсь», и я могу лишь добавить к нему «пока достоин — люблю». Как бы я хотел быть достойным! В последний раз проведя бархоткой по лезвию шпаги (Его шпаги!) я убрал её в ножны и направился ко входу в помещения для матросов. — Пепел, — услышал я тихий голос сверху. — Пепел, это ты? Я поднял глаза и обомлел. Фердинанд стоял на полуюте совершенно один. В свете звёзд и неполной луны его рубашка белела, как морская пена, а волосы отливали старинным золотом. Я не мог отвести от него глаз. — Поднимись ко мне, Пепел, — так же тихо, едва слышно на фоне звуков моря, но властно приказал он. Я, словно в зачарованном сне, медленно поднялся к нему. Остановись, безумное сердце, выслушай голос разума! — Ваше высочество, — мой голос отказался мне повиноваться, — зачем вы вышли на палубу? Это неблагоразумно… — Я искал тебя, — только и ответил Фердинанд. Я молчал: грудь стискивало так, что едва хватало воздуха. Фердинанд вновь рядом, вновь так близко, слишком близко, чтоб это можно было вынести! — Ты забыл? Ты кое-что обещал мне. Ах да, назвать своё имя, когда мы будем в безопасности… — Если ты думаешь, что на палубе всё ещё небезопасно, мы можем пройти ко мне в каюту. По-прежнему находясь в зачарованном состоянии, я последовал за ним. Каюта у Фердинанда была небольшая, но без сомнения самая роскошная. Кровать, ковры, умывальник — кто-то — скорее всего, Органист — позаботился, чтоб всё было по-королевски. Небольшая лампа из золочёной бронзы и хрустального стекла наполняла каюту мягким, приглушенным светом. — Итак, ты. — Фердинанд закрыл дверь в каюту, и меня охватило то, что называется déjà vécu — я уже переживал это. Но сейчас никто не гнался за нами, не нужно было никуда бежать. Теперь не принц, а я искал выход — и не находил его. — Итак, я спрашиваю уже второй раз — кто ты? — Зачем вам это знать, ваше высочество? — попытался отговориться я. — Позвольте мне быть одним из многих, позвольте оставаться в тени, где мне и место! — Я слышал, как донна дел Соккоро назвала тебя Анджелем. А от дона Кортези я услышал забавное выражение Пепельный Князь, которым он назвал тебя совершенно не дружески. Я сообразил, что дон Кортези и есть тот не питающий ко мне любви заговорщик. — Итак, скажи ты, наконец, — принц сидел на кровати, — и… и присядь. Здесь незачем соблюдать этикет. — Ваше высочество, — я проглотил комок в горле и остался стоять, — позвольте мне сначала попросить прощенье за… за то, что я вёл себя неподобающе. — Брось! Ты спасал мне жизнь! Ты действовал так удивительно мужественно. — Фердинанд смотрел снизу вверх. — Я всего лишь делал, что должно. Все остальные… — Всех остальных, и Аурелиано де Мереццо в том числе, не было там, перед лицом убийц. Если бы не ты, я был бы мёртв в эту самую минуту! И я хочу знать, как звать моего спасителя. Я твой принц, я имею на это право! — Мой принц, — тихо начал я, — вы имеете право даже убить меня: я спас вашу жизнь и поступил бы так несчётное количество раз. Но я не имею права на вашу благодарность и признание, ваше высочество: я… не дворянин. — Что? — взгляд принца был не менее ошеломлённым, чем когда я сказал ему, что я не женщина. — Ты… Кто ты? Ты хочешь сказать, что ты простолюдин? Это невозможно! Я видел, как ты танцевал, я говорил с тобой, я видел, как ты дрался… Как?! — Я… Я сын князя и воспитывался как сын князя. Моя мать была дочерью идальго. Но они не состояли в браке — более того, мой отец был женат на другой. Меня зовут Анджель-Адриан-Мария де ла Кениза, я родился в Пепельную Среду и я — незаконнорожденный. Море тихо плескалось за бортом. Я стоял и смотрел на принца, ожидая малейшего знака, намёка — на отвращение, на презрение — знака, что мне нужно покинуть каюту и, возможно, этот бренный мир. — Кто бы ты ни был, я всё ещё твой принц и я приказываю тебе — сядь! Я вздрогнул и посмотрел на принца внимательней. Виноват ли свет или моя усталость, но казалось, что голубые глаза горят каким-то совершенно особенным огнём. — Сядь рядом! — Я не осмелюсь… — Почему? Раньше же осмеливался. — Но… — Ты ведь знал, что после всего ты не можешь рассчитывать на звания и награды. Ты ведь шел на осознанное преступление, притворяясь тем, кем не был. Ты поднял руку на дворянина — на трёх сразу! — Я преступник, ваше высочество. — Я сел наконец рядом с ним на кровать. — И ты не боялся? Ведь даже я, — голос Фердинанда дрогнул, — я боюсь. Анджель, — у меня затрепетало сердце, когда он впервые назвал меня по имени, — я так одинок! Вокруг меня — люди, которые меня ненавидят, люди, которые меня используют, люди, которые предадут меня в любой момент! Для де Мереццо я лишь фигура в его вечной игре против кузена, одна из главных, но всё же… А ты — и вовсе пешка. — Но пешка, прошедшая всю игру, становится ферзем. — Вот как, — голос Фердинанда неуловимо изменился, — а ведь тебе не подобает так говорить. — Знаю, — согласился я, — мне вообще ничего не подобает. Мы смотрели друг на друга, словно чего-то ожидая. Чего? Словно натягивалась, готовая вот-вот лопнуть, невидимая нить, сдерживающая бурю. — И ты не боишься! Ты говоришь, что ты не благородный, но ведёшь себя как рыцарь. Что тобой движет, скажи! — Вы правы, мой принц. Я не ищу наград и званий. Всё, что я сделал — я сделал ради вас. Меня направляет сила, которая превыше всего, превыше человеческих званий, и в ней я черпаю смелость. Ради вас, мой принц, я пойду против всего мира: лишь потому, что вы — это вы. — Ты, — Фердинанд вдруг подвинулся ко мне близко-близко, и моё сердце застучало так, словно заняло всё тело, горячие мурашки побежали по коже, — ты не боишься ада? — Ада? — Потому что я попаду в ад, Анджель, — тихо продолжал Фердинанд, приблизив своё лицо к моему так, что я почувствовал его дыхание и тепло, исходящее от него, — потому что я попаду в ад. И был ли это ад или в раю так стало жарко, когда наши губы наконец встретились? Это был настоящий поцелуй — страстный, глубокий; это был тот поцелуй, о котором я грезил, поцелуй, отнимающий разум и оставляющий только смутный водоворот образов — затуманенный взгляд голубых глаз, прерывистое дыхание, блестящие, припухшие губы, соскальзывающая с плеч разорванная белая рубашка, бледная прохладная кожа, расцветающая красными отметинами от слишком жестких прикосновений… Иллюминатор был открыт, и тихий стон, и судорожные вздохи, и жаркое дыхание — всё поглотила тёплая морская ночь. — Теперь и я не боюсь. Теперь я даже умереть не боюсь. — Не говори так! Я никому не позволю причинить тебе вред и никому не позволю использовать тебя. Я всегда буду с тобой. — Правда? — Конечно. Если ты позволишь. — Конечно. Ты мой рыцарь. — А ты мой принц. Иди сюда… Теперь я знаю, для чего я был рождён. Я рождён быть счастливым.