Погоня за прикованным на цепи

Первый триместр был в самом разгаре. Школа вошла в задуманный ритм, никаких чрезвычайных ситуаций, что было особенно удивительно, не произошло до сих пор, студенты и персонал адаптировались. По большей части. Но не все. Люк с устало прикрыл глаза. Рин сидел на диване напротив, скрестив руки и ноги, насупившись и всем видом показывая, что он никуда отсюда не двинется.  Удивительно, конечно, что в школу сдали только Рина, Люк опасался большего энтузиазма со стороны родни. Хотя его уже не раз посещала мысль, что неугомонного мальчонку специально отправили одного в надежде, что здесь ему будет веселее, и теперь отдыхают всей семьёй. А Рину и здесь не было весело. Уже в первый месяц он начал жаловаться на кураторов, потом на скуку, чуть позже затосковал по дому и вот теперь начал ныть, что Люк не уделяет ему внимания. - Я не пойду в башню, я буду у тебя! - уже в который раз заявил Рин. Люк уже в который раз прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. - Правила одинаковы для всех, - напомнил он ровным тоном. Давалось это уже с трудом. - После отбоя все студенты должны быть в своих спальнях. - А я не хочу! - Рин, я не спрашиваю, чего ты хочешь, - уже раздражённее сказал Люк. - Ты видел расписание и знал о правилах, когда согласился здесь учиться. - Я хотел не так! - гнул своё Рингрут. Для полноты картины не хватало топнуть ногой. - А как ты хотел? - без интереса спросил Люк. Вопрос был больше риторический. - Я хотел, чтобы было интересно, и чтобы ты меня учил, и чтобы не со всеми! - мгновенно откликнулся Рин, но как-то быстро иссяк. Голос у него был звонким, а тон обвиняющим. Люк приготовился к слезам. - И чтобы не спать, когда не хочу! - добавил Рин. - А я хотел, чтобы ты послушно учился вместе со всеми и подружился с однокурсниками, не устраивал сцен, следовал правилам и расписанию, - Люк вздохнул, глядя на младшего брата почти обречённо. - Никто не получает всего, чего хочет, Рин. Такова жизнь. - А мне всё равно! - гнул мальчик своё. - Я так не хочу. - Значит отправишься домой, - заключил Люк. - А вот и отправлюсь!  - Договорились, - кивнул Люк сам себе и встал, обходя диван. Рингрут смотрел исподлобья, но выглядел уже не так уверенно. - Я сообщу твоему куратору, что ты отчислен, и отправимся домой. Завтра отправлю твои вещи.   - Нет! - крикнул Рин, расплетая руки и ноги.  - Что нет? - строго спросил Люк. Он оперся на мягкую спинку ладонями и выжидающе взглянул на младшего брата. Рин был взволнован, но молчал. -  Или ты остаёшься здесь и следуешь правилам, или отправляешься домой, Рин. Я серьёзно.  Рин опустил глаза, что-то обдумывая. Эта ситуация возникала у них не впервые, но обычно Люку удавалось уговорить мальчика вернуться в спальню. Сегодняшним вечером что-то пошло не по плану. Рин артачился и даже не собирался слушать. Люк знал, что с однокурсниками у него хорошие отношения, и куратор Рину понравился. На занятиях тоже никаких проблем не возникало, но он упорно отказывался ночевать в общей спальне, требуя себе отдельную комнату или, как сегодня, намереваясь ночевать у Люка.  - Я хочу остаться, - наконец подал голос Рин.  - Тогда отправляйся в спальню, отбой уже был. - Нет. Я хочу свою комнату! Или останусь у тебя!  Люк чуть не застонал. Внутри него вспыхнуло желание швырнуть что-нибудь, желательно что-нибудь бьющееся. Он посмотрел на Рина со всей строгостью, на какую только был способен.  - Нет.  Рин мгновенно нахмурился, снова скрестил руки на груди. Весь его вид более чем красноречиво заявлял, что сдаваться он не собирается. Люка так и подмывало скопировать его позу.  - Я не собираюсь с тобой спорить, - вместо этого сказал он. - У тебя есть выбор.  - Но я же герцог! - чуть не закричал Рин.  - Здесь это не имеет значения, - напомнил Люк.  - Но у тебя есть своя комната! - тон стал обвиняющим и плаксивым одновременно. Рин надулся.  - Потому что я не учащийся. У всего персонала отдельные комнаты. Этот разговор начинался снова и снова, будто Рин вообще игнорировал любые попытки Люка что-то объяснить ему. Люк порой задавался вопросом, а не специально ли Рин выводит его? Потому что с точки зрения Люка было очень похоже на то.  - Тогда я буду персоналом, - решительно заявил Рин.  - Нет, не будешь, - устало протянул Люк. - Рин, к чему опять это всё? Мы не раз говорили об этом, ничего нового я тебе не скажу. Или в спальню, или домой.  - Нет.  - Что нет?  - Всё нет!  - Отлично, - согласился Люк. - Пусть с тобой отец разбирается. У меня явно не выходит, - он протянул мальчику руку. - Вставай, отправляемся домой.  Рин весь подобрался, глаза зло вспыхнули.  - Не пойду!  - Рин, ты всё равно у меня не останешься, - в который раз попытался втолковать ему Люк. - Ты студент, все студенты живут и спят в общей комнате. Ты сразу это знал, - и добавил после паузы. - Если у тебя что-то случилось, скажи мне.  Рин молчал и сердито смотрел в ответ. Люк знал, что ничего у него не случилось и рассказывать ему нечего, а врать было бесполезно, Рин точно знал, что Люк услышит. Но должна же была быть хоть какая-то причина этого глупого упрямства.  - Я хочу комнату, - наконец сказал Рин.  - Почему? - снова попробовал выяснить Люк.  - Потому что у меня должна быть своя комната! - вдруг заорал Рин. Он вскочил на ноги, лицо раскраснелось от крика и гнева. Люк вздрогнул от неожиданности. - Я сын императора! Я не буду спать со всеми!  Люк даже отшатнулся, так непривычно было видеть обычно рассудительного и жизнерадостного ребёнка, впавшего в такую неожиданную истерику.  - Рин, - позвал Люк, - давай не будем кричать? Но Рингрут его не слушал. Он продолжал орать о том, что он имеет право на что угодно, что ему никто не указ, и что он может разнести тут всё, если захочет. Он раскраснелся ещё больше и почти сразу охрип, глаза наполнились злыми слезами, теперь он и топал, и размахивал руками. Люк чувствовал, как сгущается воздух в комнате, пламя в камине начало подрагивать, а из буфета послышалось позвякивание чашек. Люка, конечно, предупреждали о подобном, но он был уверен, что выброс может спровоцировать только что-то серьёзное, а никак не отсутствие отдельной комнаты.  Рин вдруг замолчал, тяжело дыша, и уставился на Люка.  - Я казню их всех и это будет только моя комната, - хрипло и совершенно спокойно сказал он.  Люк почувствовал, как в горле встал комок, мешающий нормально дышать. Это говорил не его младший братишка, смешливый и озорной, говорило что-то за него, что-то чужое и древнее. Что-то, что Люк уже видел раньше.  Он знал Рина и там, в той другой жизни, но не так долго, как сейчас. К этому времени Люк уже ушёл, и истинной магии Рина он не видел, но эти интонации были ему знакомы. И он очень надеялся, что ему показалось, потому что носители такой магии не могут ей сопротивляться. Цена такой борьбы - жизнь.  - Рин, - начал Люк осторожно. На него тут же уставились совершенно спокойные глаза, спокойные и бесчувственные, но Люк ощущал, как от нарастающей магии по телу бегут мурашки. - Давай сядем? Хочешь горячий шоколад?  - Я хочу отдельную комнату.  Люк прикусил язык, чтобы не бросить привычное нет.  - Может, домой? - предложил он. - Побудешь пока в своей отдельной комнате, а я всё решу, хорошо?  - Нет, - услышал он. Прозвучало мгновенно и твёрдо. - Сейчас.  - Хорошо, - сдался Люк. - Оставайся сегодня здесь, утром решим.  - Сейчас, - потребовал Рин.  Люк перевёл дыхание, давая себе пару секунд, чтобы усилить щиты и нащупать отцовскую связь. Она слегка натянулась, но тут же ослабла. Отец на что-то отвлёкся, и Люк очень надеялся, что его отвлекло странное состояние Рина.  Похоже так и было, потому что Люк и рта раскрыть не успел, как почувствовал, что его буквально сжигает изнутри. Всё тут же перестало существовать для него, он больше ничего не видел и не слышал. Всё, что он мог ощущать, это невыносимая боль, яркая и обжигающая. Пожирающая его магию, разум и плоть. Люк захлебнулся собственным криком. Всё тело выломало, казалось будто все кости сломались одновременно, а потом его так же внезапно отпустило.  Он даже не успел сделать и вдоха, как высвободившейся волной чужой магии его швырнуло прочь, впечатало спиной и затылком в дверной косяк. Он сполз на пол беспомощной кучей и только успел заметить ужас на лице Рина, как вдруг его ослепил невыносимо яркий свет, а в следующее мгновение в самую его душу заглянули такие знакомые глаза. Невозможно, страшно светлые, они должны были быть равнодушными, но они не были. Они смотрели печально и с узнаванием.  Всё, о чём Люк мог думать в этот момент стучало в его голове алой лентой боли. Он так надеялся, что его услышат.   “Он должен забыть, пожалуйста! Должен! Забыть! Пожалуйста, Азраил!” На него всё так же смотрели эти страшные в своей красоте глаза. И всё померкло.  *** Полная темнота и стук собственного сердца - вот что составляло его существование. Джеймс не подозревал, сколько уже времени он провёл так. Он открывал глаза только чтобы убедиться, что темнота вокруг всё ещё здесь, и что он по-прежнему один. Почти один.  Люк всегда был здесь, конечно, всегда рядом. Он это то, что Джеймс так и не смог принять, с чем так и не смог сродниться. То, чем он должен был стать, но так и не смог. Или не захотел. Или ему не было суждено.  Джеймс не видел его, но ему и не нужно было. Даже несмотря на то, что Люк стал воплощением так старательно задавливаемой магии, фактически отдельной личностью, он всё равно был частью Джеймса. Той частью, которую он не любил и не принимал, но избавиться не мог. И как бы он не сопротивлялся, эта часть постепенно захватывала его - его жизнь, его сознание - и Джеймс боялся, что однажды он не вспомнит себя, такого, каким привык быть. Боялся, что он проснётся Люком Лорреном, а не Джеймсом Леграном. Страшно было до оцепенения.  Джеймс знал, что не сможет сопротивляться вечно, но всегда надеялся, что сможет контролировать свою тёмную сторону, а выходило, что это она могла контролировать его. Каких только глупостей и низостей он не натворил за то время, когда решил отпустить себя. Боль, злость и стыд, вот с чем ассоциировался этот отрезок жизни для Джеймса. И радость Патрика. Пожалуй единственного существа, которого Джеймс ненавидел так же сильно, как Люка. И точно так же боялся.  Называть это существо своим отцом он не мог даже мысленно. Патрик был воплощением всего того, что Джеймс презирал. Его цинизм, жестокость, прямолинейность на грани грубости, принижение нежности и любви, бесконечный сарказм и высмеивание окружающих - всё это Джеймс познал на себе в полной мере. Ему хотелось кричать от беспомощности каждый раз, когда он вспоминал, что Патрик не просто какой-то неприятный человек, а его собственный отец. Не тот мужчина, которого он привык таковым считать, пусть немного отстранённый, но бесконечно терпеливый и вежливый, родной, хоть и не по крови, и в действительности любивший Джеймса, а чёртов жестокосердный император, сломавший его жизнь, брак и всю его сущность. Настоящее чудовище, так умело прикидывающееся человеком.  Ещё одно чудовище, взращенное им, чуть не поглотило самого Джеймса, но он вовремя очнулся. Он и сам не понял, как так вышло, что они оказались в этом тихом тёмном месте, да и что это было за место, он не знал. И не хотел знать. Всё, что было важно - он остался наедине сам с собой, там, где его никто не мог достать, включая Люка. Просто темнота, тишина и одиночество. Единственным недостатком было то, что он оставался в сознании, его воспоминания и мысли были всё ещё с ним. И страх.  И боялся он потерять себя. Стать тем, кого из него пытались сделать. Сначала он сопротивлялся неосознанно, но со временем понял, что просто не может стать достойным сыном императора. И не потому что считал себя недостойным или, наоборот, каким-то особенным, а потому что не хотел быть этим сыном. Слишком чужд был ему этот мир и эти порядки. Он хотел тишины и покоя. А Патрик хотел сильного наследника.  И у него был этот наследник, и даже не один, и до тех пор, пока не вскрылась эта никому не нужная правда, его всё устраивало. Но ровно до этого проклятого момента откровения. Почему Патрик вцепился в него, Джеймс так и не смог понять. Объективных причин для этого не было. Всё указывало на то, что Патрику просто захотелось. Джеймса уговаривали потерпеть, и он терпел, а Патрик всё не унимался. Чего он хотел добиться, никто так и не понял. Но нападки, неприятности, которые он подстраивал, дурацкие сплетни, а иногда и просто откровенно жестокие поступки, на грани жизни и смерти, не прекращались.  И Джеймс устал. Устал быть сильным, устал сражаться и идти наперекор, устал держаться. Он впервые в жизни трусливо сбежал, но скоро понял, что Патрику больше не нужно быть рядом, чтобы отравлять его существование. Опаска и постоянное ожидание очередной подлости сделали из Джеймса неуравновешенного параноика, и исправить этого не смогли даже самые большие расстояния и несколько лет спокойствия.  Последним, кого Джеймс помнил перед этой спасительной темнотой, был Азраил. Он был одним из тех, кто продолжал общаться с Джеймсом в самые последние годы, после его бегства и почти что сумасшествия. Он говорил что-то о том, что кируб Люка, а Джеймс давно смирился с тем, что его зовут этим чужим именем, угасает. Что, если так пойдёт и дальше, Азраил придёт к нему совсем не как хороший знакомый и любимый зять, а как Последний Архай, Вестник Гораль или Ангел Смерти, на выбор. А Джеймс был согласен. Он не знал, была ли это смерть, посмертие, сон или что-то другое. Ему было всё равно. Он думал о своей жизни, глупой и бесполезной, и мечтал никогда не рождаться.  Джеймс искренне надеялся однажды не открыть глаза.