Трое в доме, считая Брюси (не считать Брюси невозможно)

Вечерело. Фассбендер, слюнявя карандаш, смотрел на лежащий перед собой убористо исписанный лист. “— Джеральдина! — вскричал граф — пожилой, но статный и стройный мужчина. Его возраст выдавали лишь благородно побелевшие виски на…” —...Висках, — произнес вслух Фассбендер. — Виски на висках. Нет, не подходит. Слишком много висков. Подумав, он исправил первые “виски” на “волосы”, довольно хмыкнул и продолжил чтение. “— Джеральдина, душа моя! — глаза графа Хемерфорда сверкнули. — Я люблю вас! Вы — бесплотный ангел, вы — распустившийся на рассвете цветок, вы — та, которую я собираюсь сделать своей женой! — Но, сэр, — тихо произнесла девушка. — Я всего лишь простая служанка. — Это неважно, моя милая, потому что настоящая любовь сможет обойти все преграды. Джеральдина Маккарти, будьте же моей женой! С этими словами граф встал перед ней на колени. Джеральдина, девушка крупная и широкоплечая, с колючими рыжеватыми усиками над верхней губой, казалась ему прекраснее всех на свете. — О, сэр, — протянула к нему руки Джеральдина. — Конечно, я согласна! Граф поднял свою любимую на руки. — В болезни и в радости, пока смерть не разлучит нас! — О, граф! Вы…” На этом месте глава обрывалась. — Макэвой! — позвал Фассбендер. — Подите сюда. Как вы думаете, если я напишу “они упали на кровать и предались страсти”, не будет ли это слишком тривиально? — В самый раз для широкого круга читателей, сэр. Фассбендер нашел на столе свою любимую ручку с именной гравировкой. — Тогда так и запишем. “— О, граф, вы — моя любовь навеки! Любите же меня на этом самом диване! Граф, недолго думая, подчинился бесстрашному голосу своей любимой. Он нежно положил ее на полосатую оттоманку в углу кабинета, и они без промедления предались страсти”. — Кто, сэр? — спросил читающий из-за его плеча Макэвой. — Граф с оттоманкой? — Граф с Джеральдиной, конечно, Макэвой, что за вопросы. Вы считаете, из текста это неясно? — Боюсь нет, сэр. Фассбендер почесал двухдневную щетину — последнее время вдохновение так завладело им, что не давало даже вовремя обедать и пользоваться уборной. — Раз вы такой придирчивый, Макэвой, сделаем так. Он подписал кое-что сверху и получилось: “...и они (граф и его любовь) предались страсти”. Макэвой вежливо кашлянул. — Что вам еще не нравится? Теперь-то все ясно. — Не совсем, сэр. Слово “любовь” может обозначать что угодно: как женщину, так и диван. Фассбендер без особого пыла отчитал Макэвоя, чтобы тот не забывал, чем должны ограничиваться обязанности камердинера, но все же послушно исправил: “и они (граф и женщина) предались безудержной страсти”. — Вы довольны, Макэвой? — Вполне, сэр. Соответствует духу романа. — Ну вот и хорошо. — Вам письмо, сэр, от вашей сестры из Берлина. Тут Фассбендер наконец обернулся. Макэвой стоял за его спиной в панталонах и кружевных чулках, в парике и наполовину не смытом гриме; в руках он держал конверт. Глаза Фассбендера полезли на лоб: он стал похож на вынырнувшую из воды недоумевающую акулу. — И вы открыли почтальону в таком виде? — Не совсем, сэр. Я завернулся с головой в старую штору и сказал, что у меня рожистое воспаление всего тела. У него не возникло желания выяснять дальше. — Ладно-ладно, — Фассбендер вскрыл конверт и извлек бумагу. — Моя сестрица пишет, что с тех пор, как она забрала Брюси, он был сам не свой — скучал, грустно выл, глядя на мою фотографию. Поэтому Кэти посадила Брюси на поезд до Гамбурга, а оттуда его отправят морем обратно к нам. Что вы об этом думаете, Макэвой? — Думаю, это неплохая идея, сэр. Присутствие сэра Робертсона придает вам необходимый авторитет в любом обществе. Фассбендер подозрительно посмотрел на него. — То есть вы считаете, что мне необходима собака, чтобы меня уважали? — Я этого не говорил, сэр. Но нельзя недооценивать нашего юного мохнатого джентльмена — он семерых за пояс заткнет. — Наверное, вы правы. И все-таки я скучаю по зубастому ублюдку, — Фассбендер вздохнул. — Как славно он лаял по ночам, когда хотел, чтобы его выпустили, и как своевременно потреблял все подпортившиеся овощи. Вы согласны, Макэвой? — Абсолютно, сэр. Вы позволите, если я продолжу разоблачение? — Да-да, валяйте, — Фассбендер отмахнулся, все еще увлеченный мыслями о последней главе романа. — Валяю, как вы выразились, сэр. Макэвой снял парик, обнажив каким-то чудом не потерявшую аккуратности прическу, стер с лица толстый слой косметики и очень профессионально скатал с ног черные чулки. — И как вам в вашем образе, Макэвой? — Лодыжки чешутся, если позволите заметить, сэр. Рыцарские доспехи сковывают пылкое сердце. — Вы, как всегда, источник метких цитат. Кто это сказал? — Я, сэр. Фассбендер открыл окно и закурил, с материнской любовью осматривая слегка помятые рукописи. Если он поднажмет, эпохальный труд будет дописан до конца недели и тотчас же отправлен в издательство. Два года назад Фассбендер открыл в себе дремавший ранее писательский дар, и новый женский роман “Чертовка Джей” обещал стать еще более успешным, чем выпущенные недавно “Бродяга Джесс”, “Медсестра Джейн” и “Певица Джейд”. — Как поживает наш спор, Макэвой? Как ваши дела на поприще соблазнения Фицджеральда? — Сэр Эндрю предан мне, как щенок. Прочел ваш роман, сэр, и с тех пор умоляет подарить ему “ночь беззаветной страсти”. Говорит, что его не смущает союз с простой служанкой, и со дня на день, судя по намекам, собирается сделать мне предложение. — Так-так, — Фассбендер нахмурился. Сведения его не обрадовали. Полгода назад он поспорил с Макэвоем, что, хотя тот и смог обмануть Тасманского Джека, притворившись элегантной дамой, ему ни за что не удастся водить кого-то за нос дольше одной ночи. Макэвой возразил, что поводит за нос хоть Сфинкса, хоть Папу Римского, и тут же принял пари. Жертвой был выбран пожилой баронет Эндрю Фицджеральд, почетный член клуба “Брови”, куда принимали только самых пышнобровых, и ветеран Великой Войны. Фицджеральд утверждал, что в военное время служил генералом английской армии под прикрытием, отсюда эффектный шрам на лбу — результат тяжелых сражений. Фассбендер не без оснований считал баронета малость сдвинутым стариком, но тем сложнее, думал он, Макэвою будет найти ключ к его ржавому сердцу. Что ж, похоже Фассбендер недооценил обаяние крепко сбитой, усатой женщины с чувственным баритоном, и теперь ему придется выложить проигранные две сотни фунтов. — Вы знали, что сэр Эндрю ухаживал за вашей матушкой, сэр? Много лет назад, когда она еще не встретила вашего отца. — Первый раз слышу. Я думал, его единственный интерес в нашей семье — политические споры с моим папашей. Фицджеральд до сих пор верит, что в Германии всем заправляет Железный Канцлер, и путает Бисмарка с Эсмархом. Как с такими убеждениями ему удалось дожить до нашего прогрессивного времени? Кажется, он застрял где-то в начале столетия. — Что касается миссис Фассбендер, сэр, баронет потерял голову от, как он выразился, “рыжей бестии с накачанными икрами” и с замиранием сердца следил за ее победами на боксерском ринге. — Вот так новости! — воскликнул Фассбендер. — Подумать только, меня могли звать Фицджеральдом и я мазал бы брови свиным жиром. У меня возникло чувство самой горячей благодарности к моему отцу. — Вам очень повезло, сэр, — серьезно подтвердил Макэвой, убирая чулки с париком в коробку. — И чем я обязан такому счастью? — Семейная легенда Фицджеральдов, сэр, гласит, что мужчинам следует опасаться сильных женщин. Несмотря на это, ослепленный силой любви баронет раз за разом приходил в подпольные боксерские клубы, чтобы еще раз полюбоваться статью и кулаками вашей матушки. Но увидев, как она отправила противника в нокаут ударом в пах, сэр Эндрю, скрепя сердце, ретировался восвояси. — Почему это? Суеверия оказались сильнее любви? — Его матери приснился вещий сон: Дева Мария на облаке спустилась к ней и, простерев руки, открыла, что ударившая в пах принесет несчастье в их дом. Из уважения к матери и Деве Марии сэр Эндрю вынужден был пойти на попятный. — Понимаю. Причина серьезная. — Вспоминая вашего батюшку, сэр, нельзя не согласиться, что сон был действительно вещим. Фассбендер рассмеялся. — Когда ваша следующая встреча с Эндрю Фицджеральдом? — Через неделю — сказавшись больным, я испросил себе отпуск. Полагаю, баронет будет подогреваться на пару градусов ежедневно и ко дню встречи окончательно созреет для предложения, — Макэвой убрал женские туфли под шкаф. — Смею напомнить, сэр, об обещанном вами приданом в двести фунтов. Фассбендер скривился, но печально кивнул. — Будет вам двести фунтов — все-таки я человек слова. *** На пароходе “Висбаден”, плывущем из Гамбурга в Дувр, всеобщим вниманием сразу завладел один пассажир: мощный молодой корги в шлейке, с чувством собственного достоинства обозревающий членов экипажа и собак. Корги побаивались. По “Висбадену” ползли слухи, что Брюс Робертсон (а именно так его звали) серьезно ранил студента-практиканта, ответственного за ветеринарное освидетельствование при посадке. В Гамбургском порту корги попытались ректально измерить температуру: сэр Робертсон, защищая свою честь, разодрал на студенте рубашку и укусил его за сосок. Беднягу отправили в госпиталь, а сэра Робертсона, посмотрев на его клыки, без дальнейших промедлений допустили на борт. Фассбендер, прибывший в Дувр вечерним поездом, вместе с другими людьми наблюдал за маленькими катерами, которые помогали пароходу войти в гавань. Многие встречающие держали таблички с именами, Фассбендер держал капусту: белый, словно мерцающий в сумерках первоклассный кочан. Не успели опустить трап, как по нему, проскользнув между ног матросов, бодро и радостно сбежал сэр Брюс Робертсон. Повиливая мохнатыми бедрами, он обогнул все преграды, молниеносно достиг Фассбендера и впился в капусту. Он чавкал и рычал от удовольствия, а его челюсти работали, как мельничные жернова. — Остановите его! — крикнул с трапа человек в форменной фуражке. — Это собака-эмигрант, ей обязательно нужно пройти карантин! — Это моя собака! — крикнул в ответ Фассбендер, прижав Брюси к себе. — Она в прекрасной форме и еще нас с вами переживет. — Покажите ее документы. Фассбендер показал объеденную капусту. *** — Макэвой? Макэвой! — Сэр? — камердинер предстал перед Фассбендером в аккуратном черном пиджаке и полосатых штанах; руки его с готовностью подхватили тяжелое сонное тело сэра Робертсона. — Как хорошо, что вы не спите и ждете меня. Когда кончились капуста, сельдерей и два баклажана, я перестал с ним справляться. К счастью, вскоре Брюси сморил сон: он отрыгнул на пол купе первого класса баклажанную попку и уснул у меня на коленях. — Я приготовил для сэра Робертсона его обычную подстилку в северо-западном углу гостиной. — Вы найдете путь к сердцу любого джентльмена, Макэвой, пусть даже и мохнатого. Налейте нам с вами выпить, и я поведаю парочку любопытных историй, услышанных мной от пассажиров “Висбадена”. Они уселись у камина с бокалами бурбона и умиленно наблюдали за похрапывающей собачьей тушей, как усталые родители глядят на своего наконец уснувшего младенца после месяцев борьбы с запором и коликами. Фассбендер рассказал о неудачной попытке вставить в Брюси термометр, и Макэвой со смехом заметил, что собака блюдет свою честь лучше, чем ее хозяин. Фассбендер слегка покраснел под щетиной — а может, во всем был виноват бурбон. — Один пароходный швейцар хотел стребовать с меня компенсацию за опасную для жизни работу. Волею судеб ему выпало кормить нашего Брюси, а тот кусался и пинал его лапой. Пришлось швейцару подносить еду, подползая на коленях и кланяясь, а потом так же почтительно отползать. — Вы с сестрой должны гордиться, что воспитали такую смелую и независимую собаку, сэр. — Я и гордился, а вот тот парень моей гордости не разделял. Он обещал найти нас и заразить Брюси чумой, вызывал меня на кулачный бой и требовал денег. Я дал ему адрес моей мамы. — Бедный малый, сэр. Вы отправили его в логово Лернейской Гидры. — Еще бы. Но это послужит ему уроком. — Не слишком ли суровым, сэр? — В самый раз для его нахальства, Макэвой. *** Через неделю Фассбендер отвез в издательство “Чертовку Джей”, а сэр Эндрю Фицджеральд, баронет, сделал предложение Джеральдине Маккартни, служанке. “Пусть она крупна, пусть у нее плечи гребца и голос злостной курильщицы, нос Шерлока Холмса и огромный размер ноги — все равно я люблю ее больше, чем любую другую женщину на свете”, — восхищенно говорил сэр Эндрю, чувствуя себя героем романа. Сэр Эндрю любил сильных женщин, а колючие усики Джеральдины считал проявлением горячего южного темперамента. Ее кустистые брови приводили баронета в восторг — может быть, после обручения она тоже захочет вступить в элитный клуб “Брови”. Каким же было его удивление, когда Джеральдина, эта неблагодарная служанка, еще недавно жаркими взглядами отвечавшая на его признания в любви, сначала довольно холодно попросила дать ей время подумать, а на следующий день отказала, повергнув этим сэра Эндрю в пучины горького отчаяния. — Но как же! — вскричал он, падая перед ней на колени. — За что! Мы ведь вместе с вами читали “Бродягу Джесс”, и вы, как и я, пылко одобрили любовь бродяги Джесс и короля Михаэля! Джеральдина смотрела на него сверху вниз: бессердечная, неприступная, слегка пованивающая потными ногами. — Но ведь вы-то не король Михаэль, милорд. Любовь ушла, и нам пора расстаться. — Джеральдина, прошу!.. — Ни слова больше. Сегодня же я ухожу. Сэр Эндрю опустил голову, пряча непрошенные мужские слезы. *** В дверь позвонили; Фассбендер, сидящий за письменным столом и каллиграфически выписывающий “Девица Джой” на титульном листе, отвлекся. — Вы кого-то ждете, Макэвой? Быть может, ваших друзей из театра? — Нет, сэр, я встречаюсь с ними по пятницам. — Кто бы это мог быть? И главное, тогда, когда я в разгаре нового романа. Идите спросите. Макэвой кивнул. Из холла он вернулся взволнованным — Фассбендер сразу заметил подергивающуюся ноздрю и бровь. — Что там такое? — Сэр Эндрю Фицджеральд, сэр. Безотлагательно хочет вас видеть для очень важного разговора. Фассбендер побледнел. — Думаете, он обо всем прознал? — Вряд ли, сэр. Скорее, хочет побеседовать с вами как со знатоком женских душ. Вы же вот уже год как его любимый писатель. — Тогда пусть зайдет, — облегченно вздохнув, сказал Фассбендер. — Мистер Фассбендер! — Фицджеральд вбежал в гостиную, все еще прижимая к себе пальто и шляпу. — Я в отчаянии, я сломлен! — Чем я могу быть вам полезен? — Фассбендер указал ему на свободное кресло. — Присаживайтесь, переведите дыхание. Макэвой, принесите чего-нибудь освежающего. Сэр Эндрю, где-то пожар? — Да, у меня в сердце! Я не могу сидеть, когда я весь горю! — Фицджеральд тяжело рухнул в кресло. Брюси, до этого дремавший на подстилке в углу, проснулся и тихо зарычал. — У вас отопление барахлит? — Нет, это собака. Так в чем же дело? — Мне нужна ваша помощь, уважаемый мистер Фассбендер, — Фицджеральд прикрыл глаза, как будто только смотреть на освещенный солнцем мир уже доставляло ему боль. — Вы — автор женских романов, вы знаете лучше нас всех, что творится у женщин внутри — в их черствой, безжалостной душе. Помогите мне! — Вас бросила женщина? — Фассбендер закинул ногу на ногу и закурил. — Сигару? — К черту сигары. Да, да, я брошен, покинут, потерян! Женщина с душой твердой, как бицепс боксера, отвергла мою страстную любовь. Даже на войне я не переживал таких потрясений. Баронет был грузным краснолицым мужчиной со шрамом промеж бровей, похожим на след от утюга. Горе согнуло его внушительную фигуру, и он словно уменьшился под весом любовного бремени. Фассбендер сочувственно похмыкал, размышляя, утешится ли сэр Эндрю, если разместить посвящение ему на первой странице “Девицы Джой”. — Помогите мне вернуть беглянку, мистер Фассбендер, и я буду хвалить вас перед вашей матерью до конца дней. Она уничижительно отозвалась о ваших трудах, но мы-то знаем, кто здесь прав. Да что могут женщины понимать в женских романах! — Именно. — Коктейль со льдом, сэр? — Давайте. Постойте, я вас, кажется, знаю. Как вас звать? — Макэвой, сэр. — Где же я вас видел? Ладно. — Так как я могу вам помочь, сэр Эндрю? Я же не сыщик, я всего лишь скромный писака, — Фассбендер приосанился в кресле. — А вот как! У меня есть улика. Когда эта несчастная, Джеральдина Маккарти, собиралась, я выкрал кое-что из ее чемодана! С торжествующим кличем Фицджеральд извлек из кармана гигантских размеров чулок. Фассбендер видел, как у Макэвоя дернулся кадык. — Ношеный! — помахал чулком Фицджеральд. — Как думаете, можно будет найти ее по запаху? Держите, держите. Понюхайте! — Позвольте, я — знаток женских душ, но не женских ступней. — Нюхайте, нюхайте. Фассбендер глубокомысленно понюхал чулок. Видя, что баронет от него чего-то ждет, сказал с видом бывалого детектива: — М-м-м, знакомый запах немытой ноги. — То-то же! Чулком заинтересовался Брюси: ткнувшись носом в его нутро, он гавкнул и выбежал из гостиной. Предчувствуя неладное, Фассбендер крикнул: — Брюси, место! Но корги уже тащил коробку. — Я уйму его, если позволите, сэр. Сэр Робертсон, сейчас же покиньте помещение и отправляйтесь в холл есть капустный салат. В другое время упоминание капусты оказало бы на Брюси магический эффект, но сегодня он был в ударе. Прокусив картонные бока коробки, он вытащил второй чулок — брата-близнеца принесенного баронетом, набор театрального грима и кудрявый женский парик. Фицджеральд смотрел на это, как громом пораженный. Когда он поднял голову, чтобы взглянуть на Макэвоя, его полное лицо побагровело от гнева. — А я-то думал, откуда я вас знаю. Так вот значит что! Вы знаете, чем это вам грозит? Я подам на вас в суд. А вы, господин писатель, — баронет ткнул в Фассбендера коротким пальцем, — вы потворствовали этому. Я сравняю вас с землей, лишу карьеры и уважения, вы заплатите мне за все! — На пару слов, Макэвой, — Фассбендер трусливо сбежал от позора на кухню. Макэвой вышел следом и прикрыл за собой дверь. — Наше пари вылезло нам боком. — Да, сэр. — Этот разгневанный боров поджидает нас в гостиной. Как мы его отвадим? — Думаю, у меня есть идея, сэр. — Вы серьезно? Макэвой скромно кашлянул. — Я всегда предпочитаю продумывать пути отступления, сэр, и тут я также не отошел от правил. У меня есть, чем пригрозить баронету, чтобы обе стороны — мы и он — разошлись с миром. — Сэр Эндрю, — обратился Макэвой к Фицджеральду в гостиной. — Прежде чем вы напишете мировому судье, настоятельно советую вам подумать. Дело в том, сэр, что если вы обнародуете подробности наших с вами отношений, а также причастность к ним мистера Фассбендера, я вынужден буду сделать достоянием общественности тот факт, что вы никогда не были генералом английской армии под прикрытием. Более того, вы никогда не служили даже в качестве рядового. Мундир вам пошили в ателье, а шрам — обыкновенная бытовая травма. Кровь отхлынула от лица баронета, чтобы потом прилить туда с новой силой. Баронет открыл рот, как выброшенная на берег сельдь, и лихорадочно вдыхал и выдыхал воздух. — Откуда… Как вы можете об этом знать?! Это ложь! Я затаскаю вас по судам. — У меня есть некоторые доказательства, — спокойно сказал Макэвой. — Дело в том, сэр, что не только вы — мастер заимствовать чужие вещи, поэтому я тоже позволил себе кое-что прихватить на память. Согласитесь, девушка, к тому же служанка, должна уметь постоять за себя. Макэвой достал из внутреннего кармана пиджака несколько конвертов. — Ваша переписка с бабушкой, сэр, датированная 1914-ым годом. “Дорогая бабушка, — начал читать он вслух, — я должен рассказать тебе пренеприятную историю. Мистер Бриджуотер снова изменил миссис Бриджуотер. Я возвращался в городскую квартиру Мейсона из кошачьего клуба, когда скандал на верхнем этаже был в самом разгаре. Так уж вышло, что миссис Б. выкинула из окна саквояж мистера Б., и он попал мне прямо по лбу. Я упал на крыльцо, получив сильнейшее сотрясение мозга. В моих глазах двоилось. Но на этом напасти еще не закончились. Стоило мне встать, как меня поразила сшедшая, казалось, прямо с небес швейная машинка “Зингер” в чугунном корпусе, а следом за ней и утюг немецкого производства “Кайзер Великий”. Венцом всего стала клетка с канарейкой — дверца открылась, и напуганная птица летала вокруг моей головы. Я потерял сознание и пролежал в коме неделю. От множественных ударов на лбу у меня остался шрам”. “Дорогой внук, мой нежный цветочек, — пишет вам ваша бабушка, — как поживает твоя головка, не болит? Пей настои трав, а я скоро приеду к моему птенчику и заберу его в санаторий, подальше от разгорающейся войны…”. Мне продолжать читать, сэр? — Нет, нет, перестаньте! — попросил Фицджеральд. — Я все понял, зачем же такие меры. Давайте останемся друзьями. Сколько вы хотите за молчание? — Это еще не все, сэр, — продолжил Макэвой. — Помимо этого обмана, которому вы обязаны своей репутацией, есть еще один, более грандиозный. Ваши брови, сэр, — фальшивка. Когда вы прижали меня к себе и поцеловали в щетину, я увидел, что краешек правой отклеился. Понаблюдав за вами пристальнее, я отметил жестянку на ночном столике — в нее вы их складываете на ночь. Позор, сэр. Фицджеральд спрятал лицо в руках. — Пользуясь вашим положением, вы обманули доверие учредителей клуба “Брови” и стали его почетным членом. Завтра же об этом напечатают в “Дэйли Мэйл”. Фассбендер с обожанием смотрел на Макэвоя. — О боже, я мог стерпеть все, но не это, — простонал Фицджеральд. — Пусть сравняют с землей мою военную репутацию, но только не брови! Это конец всему. — Для вас еще не все потеряно, сэр. Если вы решите держать в тайне нашу маленькую историю и пообещаете ни при каких обстоятельствах не упоминать имя мистера Фассбендера, никто не узнает о вашей истинной сущности нажившегося на войне лжеца, и, более того, о бровях. Письма я, разумеется, оставлю при себе, чтобы у вас был стимул держать язык за зубами. — Я… Конечно, все, что угодно, я обещаю. Я никому не скажу. Но как я могу верить вам? — Слово джентльмена, милорд. — Что ж, полагаю, у меня нет выбора, — Фицджеральд будто стал в два раза ниже, а невысокий Макэвой, наоборот, возвысился над ним, как Микеланджеловский Давид перед Голиафом. — Верно замечено, сэр. — Тогда я, пожалуй, удаляюсь, — баронет подхватил шляпу и пальто и, чуть не споткнувшись о мохнатую спину Брюси, исчез в холле. — Позвольте, я провожу вас, сэр. *** — И противник, дрожа, сбежал с поля боя, — уперев руки в бока, сказал Фассбендер. — Хорош генерал, а? Хотя он и не воевал, Кайзер Великий таки успел ему наподдать. — Если вы про утюг, сэр, то, полагаю, именно это стало причиной германоненавистничества сэра Эндрю. Я не упомянул об этом, но в числе прочих документов я нашел справку из психиатрической клиники, которая подтверждает крайнюю психическую нестабильность баронета, а также патологическую склонность к выдумкам. Сэр Оскар Малатинец, ныне почивший врач сэра Эндрю, считал это последствием травмы головы. — Но каким образом у вас возникла идея все это проверять? Фицджеральд врал так убедительно, что за двенадцать лет ни один человек ни о чем не догадался. — Подозрение возникло у меня в Эшвуд-Корте, где я частенько слышал политические споры баронета с вашим отцом. В самом деле, не может же военный генерал всерьез полагать, что Германией до сих пор правит династия Гогенцоллернов, а Бисмарк в расцвете сил, просто скрывается от недоброжелателей. — Чем баронет объяснял расхождение его взглядов с реальностью? — Заговором евреев-масонов, коммунистов и декабристов, сэр. — А, ну конечно. Я мог и догадаться. Что он еще говорил? — Что Англия еще задаст Германии хорошую трепку, сэр. Перекинет ее через колени и выпорет, как расшалившегося мальчишку, до красных полос на ягодицах. Фассбендер поерзал в кресле. — Вы уверены, что вторая фраза тоже его? — Нет, я добавил ее от себя, сэр. — Может, мне вписать эпизод с наказанием в новый роман? Достаточно свежо и прибавит ему популярности. И потом, этой ленивой аристократии иногда так необходима хорошая, основательная порка. — Прекрасная мысль, сэр. — А как вы отнесетесь к тому, — Фассбендер покрылся румянцем, — если я предложу вам провести небольшую репетицию? Так сказать, для правдивости изложения. Вы будете представлять Англию, а я — Германию. — Положительно, сэр. — А если одного раза будет недостаточно, всегда можно порепетировать еще раз. — Конечно, сэр. — И еще несколько раз. — Разумеется, сэр. *** Роман мистера Фассбендера “Девица Джой” имел ошеломительный успех. Он стал настольной книгой не только женщин, но и многих мужчин. Перед сном семейные пары читали друг другу смелые и откровенные эпизоды романа, а потом, переглядываясь, удалялись в супружескую спальню. “Девица Джой” примиряла расстроившиеся браки, соединяла разбитые сердца и разрешала самые безнадежные конфликты. В салонах и клубах устраивались чтения, и разгоряченные слушатели вынуждены были выходить на улицу, чтобы охладиться. По всей Англии увеличились продажи стеков и плетей, ивы стояли ободранные, пока их ветви отмокали в соленой воде. На презентации романа каждый хотел подойти к миссис Фассбендер, чтобы поздравить ее с успехом ее сына. — Чего я недоглядела в их воспитании? — пожаловалась миссис Фассбендер Макэвою. — Первая пляшет в кабаре, второй взялся за порнографию, третий рвет на людях одежду за капусту. — Вы замечательная мать, мадам, — поклонился ей Макэвой, краем глаза следя, как Фассбендер ставит размашистую подпись на форзаце свежеизданной книги. — Ваши дети гордятся вами, и вы вырастили прекрасного сына. — Не подскажите ли вы мне, Макэвой, откуда Майкл набрался всей этой непотребщины? — Чего не знаю, того не знаю, мадам, — негромко сказал Макэвой. Глаза его улыбались. fin