Швы наизнанку

- Мам, знаешь, я их понимаю. И не виню. Проблематично разделить одно и то же лицо на чёрную и белую составляющие. Я сам не могу видеть своё отражение в зеркале, а я ведь чётко знаю, где именно начинался не я. Почти всегда. Легче не становится, но для них всё ещё более запутано. Им сложнее. Наверное, мне просто нужно потерпеть, дать им время. Или же себе? Мам, мне страшно. Одному. Ты хотела видеть меня сильным, и я стараюсь. Так сильно стараюсь, хотя иногда… Не волнуйся, я папу не оставлю. Не имею права. Переломаю себе все кости, завяжу сухожилия в узлы, но он не останется один. А я справлюсь. Люблю тебя, мам. До завтра. На кладбище тихо, лишь гравий уютно шуршит под ногами, когда Стайлз медленно идёт в сторону выхода. Разбитый экран телефона, которым он освещает себе дорогу - фонари опять вышли из строя - показывает одиннадцать часов вечера, но Стайлз не спешит: отец на дежурстве. Хотя если бы и не был, ничего бы не изменилось. Это, скорее, простая привычка проверять время перед возвращением домой – такая же, как и горящий экран телефона, свет от которого на самом деле не требуется: Стайлз столько раз ходил здесь в последние месяцы, что знает дорогу наизусть. Наверное, бродить в темноте по кладбищу – это та самая история из типичного родительского списка «ни в коем случае», но встретить случайных отморозков Стайлз точно не боялся. Не потому, что его отец – шериф, а самого Стайлза знала каждая бродячая собака в городе. Просто это вышло бы… слишком по-человечески. Банально. Не то, что обычно происходит с ним. А что касается сверхъестественной мути, то здесь ещё проще: после сдачи в аренду собственного тела тысячелетнему духу поздно изображать невинность. С недавнего же времени Стайлз чувствовал себя радаром, нацеленным на отрицательные ощущения, поэтому было не до опасений за свою безопасность. У негативных эмоций оказалось столько разных звучаний. Мелисса боится его. Она умело это скрывает, широко улыбается при встрече, шутит и ничем не выдаёт своего нового отношения, но он знает. Чувствует. Улавливает отголоски тревоги, идущие от неё, и желание отодвинуться подальше, когда он оказывается рядом. Со временем он научился не подходить к ней ближе необходимого, но она всё равно продолжает бояться. Её страх пропитывает воздух, просачиваясь сквозь старые стены, и Стайлз тонет в этой панике. Нотка почти материнской привязанности, которую она к нему испытывала, может, и не исчезла совсем, но спряталась очень основательно. Ему почти интересно, чувствует ли Скотт, как Мелисса словно покрывается изнутри коркой льда, стоит ей заметить Стайлза поблизости, но потом он вспоминает, что не может об этом спросить. Даже если бы захотел, что случится вряд ли скоро. Скотт при взгляде на него ощущает горечь. У них с Кирой всё хорошо, но если Эллисон была слишком важной частью картины мира всех её друзей, то для Скотта она долгое время была самим миром. Он не может простить, хотя наверняка очень хочет. Стайлз видит вину в его глазах, когда они случайно сталкиваются в супермаркете, которой он не достоин. Она же не мешает Скотту кивнуть в знак приветствия и торопливо умчаться в сторону касс, бросив что-то о неотложных делах. Стайлз не помнит, как это – существовать отдельно от лучшего друга, но он не обижается. Ему пусто. Лидия избегает его общества. Она чересчур умна, чтобы неловко проходить мимо или мямлить отмазки в стиле Скотта. Её аргументы всегда обоснованы и чётко выстроены, она действительно задействована в куче городских мероприятий, встреч, курсов и прочего. Но он слышит крики ужаса в её голове. Чувствует их запах. А ещё она больше не касается его. Совсем. Словно стоит дотронуться до него хотя бы кончиками пальцев, и она вернется назад в прошлое, туда, где они с Ногицунэ были лишь вдвоём. Смерть Эйдана тоже не смогла добавить баллов в копилку их взаимоотношений. Отец… От него веет разочарованием и обманутыми ожиданиями. Совсем чуть-чуть, но переваривать это больнее всего. Особенно когда сам точно знаешь, что заслужил больше. Стайлз хочет, до сорванной глотки и сбитых костяшек, до нехватки воздуха в лёгких и крошащихся ногтей, оставляющих неясные следы на стене, хочет больше. А ещё Стайлз не чувствует, но точно знает: отец винит себя. Не его, лезущего везде и всюду, без спроса, без соблюдения границ и правил, а себя. Не досмотрел, не уберёг, не помог. Не сдержал данное Клаудии обещание. И Стайлз не знает, как переубедить отца. Не готов затрагивать эту тему, а когда через силу пытается, отец отмахивается. Стайлзу же остаётся устроиться поудобнее и купить большое ведро попкорна с сыром: в его голове идёт марафон лучших фильмов в жанре хоррор, созданных из воспоминаний о том, что и как творили его руки совсем недавно. *** - На что это похоже? На тьму? - Нет, скорее, это как недавно освоенный навык. Словно я просто научился этому – чувствовать негативные эмоции окружающих по отношению ко мне. - Ногицунэ питался такими эмоциями. Ты чувствуешь удовлетворение, когда слышишь их? - Не очень приятно знать, что кто-то тебя боится или ненавидит. Конечно, нет. - Возможно, это временное остаточное явление силы Тёмного Лиса, который слишком долго был в тебе. Сам понимаешь, источников мало, но я попробую разузнать больше. - А если я всё ещё одержим? - Они ведь проверили тебя, не так ли? Ты – это ты, Стайлз. Личность. Воспринимай это как своеобразный дар. - Чувствую себя Гарри Поттером. - В отличие от Волан-де-Морта, Ногицунэ бы не смог разделить душу на части. К нашей удаче. Научись справляться с этой своей способностью, Стайлз, сразу станет легче. Попробуй абстрагироваться от неё так же, как оборотни отделяют посторонние звуки и запахи от нужных. Но если почувствуешь что-то ещё… - Тут же приду к вам. Никакой больше самодеятельности. Можно вас попросить еще кое о чём? - Не говорить Скотту? Хорошо. - Спасибо, док.