Слухи не врут

Ты меня научил не бояться страданий, Уходить, не дождавшись аплодисментов. Пусть взрываются звёзды за преступность желаний, Лишь бы ты был со мной за секунду до смерти. ©

Юра был в бешенстве. Наверное, сегодня первый раз в жизни он решил переступить через свою гордость и собственное раздражение, сам пошел на контакт с Ваней, понимая, что напряженная атмосфера в их небольшом коллективе ни к чему хорошему не приведет, но в итоге получил в ответ лишь очередную порцию сарказма от миловидного, но при этом до ужаса злобного и язвительного блондина, которого иногда хотелось просто придушить или вышвырнуть из магазина, или же сделать все и сразу. Ваня действительно жутко раздражал. Он ни во что не ставил начальство, то есть самого Юру, позволял себе хамить всем подряд, даже посетителям, нагло ухмылялся на любое замечание и день изо дня плевался ядом во всех вокруг, тем самым беся парня еще сильнее. Находиться с Ваней было невыносимо и единственное, чего Юре больше всего хотелось — просто уволить этого зарвавшегося мальчишку, выгнав его из магазина пинком под зад и наконец-то спокойно выдохнув. Но сделать так Юрий точно не мог и на все были свои причины. Во-первых, выгнать блондина без каких-либо на то оснований ему бы не позволило руководство, у которого наверняка бы возникли вопросы почему Юра принял подобное решение, не посоветовавшись с ними. Во-вторых, Ваня был лучшим продавцом, благодаря своей ангельской внешности и хорошо подвешенному языку он мог продать кому угодно любую хрень, что пылилась на полке уже долгое время и вообще не должна была быть куплена. И, в-третьих, этого пацана было жаль. Пускай Юра практически и не знал парня, но он помнил слова Олега о своем друге и понимал, что в жизни блондина не все так просто, как кажется на первый взгляд, а также слышал разговор еще двух своих продавцов, которые сплетничали о том, что Ваня снимает квартиру и не живет со своей семьей из-за какого-то там скандала. Юра понятия не имел, почему Ваня поругался с родителями, но все чаще и чаще ловил себя на мысли, что действительно сочувствует парню, ведь самое ужасное на свете — это потерять свою семью и остаться одному. Юра был очень привязан к своей семье и ради них мог пойти на многое, не представляя своей жизни без этих людей. Именно поэтому, ради них когда-то давно он и переступил через свою совесть, решив встречаться за деньги с Никитой Орловским. Как бы там ни было, но здоровье и материальное благополучие родных было куда важнее, чем его предательство по отношению к Никите и все те принципы, в которые Юра уже давным-давно перестал верить. Из-за любимых людей он бы и на убийство пошел, если бы такое потребовалось, главное, чтобы они были сыты, здоровы и счастливы. Всегда. Поэтому Ваня, оставшийся один на один со своими проблемами, вызывал у Юры сочувствие и жалость, но ровно до того самого момента пока сегодня открыто не послал его, отклонив предложение на совместный обед и тем самым, разозлив Юрия еще сильнее. Мириться с таким положением дел и терпеть открытое хамство Юра больше точно не собирался, именно поэтому первое время был до ужаса рад, когда Ваня не явился с обеда на работу, на звонки Юры и другого продавца он не отвечал, а после вовсе выключил телефон, заставив парня зло ухмыляться. Все складывалось лучше некуда. Если Ваня не придет хотя бы до закрытия магазина, то Юра точно с ним церемониться больше не будет, просто составит акт о неявке на работу, попросит сотрудника и администратора в нем расписаться, а после отправит это все в отдел кадров, предварительно повесив на Ваню еще несколько косяков, которые были зафиксированы в их магазине. Да, подло и чести это Юре явно бы не придало, но парень давным-давно забыл о подобных понятиях, руководствуясь только здоровым эгоизмом, ведь куда лучше работать с теми, кто покорно тебя слушает, заглядывает в рот и выполняет любую твою просьбу, а не открыто хамит и нагло издевается над тобой. Только постепенно вся эта злорадная радость почти сошла на нет, оставив в груди у Юры пустоту, смятение и, к его собственному удивление, даже небольшое волнение за этого несносного белобрысого мальчишку. На часах было ровно шесть вечера, Юра закрыл свой кабинет, что был спрятан за дверью кладовой и тем самым скрывал управляющего от лишних глаз, сказал оставшемуся продавцу закрыть магазин ровно в восемь, попрощался с администратором и вышел на улицу, глотая терпкий апрельский воздух и вспоминая пожилого солидного мужчину с цепким холодным взглядом и высокого статного парня возраста чуть старше самого Юрия, которые зашли к ним в магазин через минут пятнадцать после ухода Вани на обед. Они представились отцом и братом блондина и спросили, где он, тогда Юра ответил не задумываясь и напрягся только сейчас, вспомнив все те слухи и сплетни, которые он услышал от своих сотрудников. В этой ситуации что-то явно было не чисто. К тому же, Ваня уходил на обед в бодром расположении духа, он открыто издевался над Юрой, практиковал на нем свой сарказм и совершенно точно не был чем-то расстроен. С чего бы блондину, в таком случае, не отвечать на звонки и не возвращаться на работу, зная чем ему это грозит? Если все слухи — правда и Ваня действительно жил на съемной квартире из-за ссоры с родителями, то ситуация становилась немного дерьмовой. И не то, чтобы Юра переживал за этого мелкого гаденыша и как-то сочувствовал ему, но… Чего уж скрывать, действительно переживал, просто потому, что не смотря на всю свою спесь, наглость и саркастические насмешки, Ванька был не плохим парнем, пускай раздражающим, глупым, но не настолько потерянным и ничтожным, коим себя уже давным-давно считал Юра. Парень еще раз попытался дозвониться до блондина, но после очередного: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети» плюнул на все и направился прямиком к метро, попутно ища в телефоне фотографию с фактическим местом проживания парня, которую он сделал из личного дела блондина при переводе на новую должность. И не то, чтобы его волновала подобная информация, просто Юра поставил себе цель быть хорошим управляющим, именно поэтому сохранил у себя номера телефонов, паспортные данные и адреса проживания всех своих сотрудников. Так, на всякий случай. Этот случай наступил именно сейчас и Юра очень обрадовался тому факту, что Ваня написал не только адрес по прописке, где видимо и проживал со своей семьей, но также указал и адрес фактического места проживания — предположительно его съемной квартиры, куда и направился Юра, при этом убеждая самого себя, что делает он это просто потому, что не хочется увольнять непутевого работника сразу же, ведь с ним необходимо хотя бы поговорить и убедиться, что с этим придурком все в порядке. Как оказалось Ваня жил в спальном районе Москвы, пускай и в новостройке, но не совсем в спокойном и тихом месте. Юра частенько натыкался в газетах на статьи про данный район, что иногда фигурировал в криминальных сводках и думал о том, что здесь себе квартиру он точно брать не будет, даже не смотря на невысокую для столицы цену. Найдя нужный дом по навигатору, Юра еще раз убедился в том что адрес правильный, подошел к шестому подъезду и хотел было набрать на домофоне нужную квартиру с символичным номером «666», но не успел, потому что дверь ему открыла какая-то невысокая пухлая женщина с собакой, благодаря которой Юрий быстро проник в подъезд, зашел в лифт и поднялся на нужный шестнадцатый этаж, где тут же замер, выйдя из лифта и сделав шаг к нужной двери, которая была неплотно прикрыта и из-за которой доносился чей-то злобный рык и чужие сдавленные стоны, в которых, к своему ужасу, Юра узнал обычно дерзкий и надменный голос Вани. Парень залетел в квартиру практически не думая о том, что он здесь явно лишний и что его не ждут. Просто зашел, закрыл за собой дверь и не разуваясь забежал на кухню, откуда и доносились голоса. Картина, что предстала перед глазами была до отвращения страшной, пугающей и дикой. Да, Юра прекрасно понимал, что у Вани в жизни не все так просто и что все его улыбки, сарказм и наглость — это всего лишь маски, за которыми блондин скрывал себя настоящего, совершенно точно не собираясь выливать свои собственные проблемы на кого бы то ни было, но такого он увидеть все равно не ожидал… Все оказалось куда серьезнее и страшнее тех историй, что раньше себе надумывал Юра. Даже страшнее предательства, лжи и прочего дерьма, которым был пропитан он сам. Да и разве может быть что-то хуже презрения, ненависти и бешеной ярости собственного отца? К слову, этот самый отец, сейчас раз за разом наносил сидящему на полу и только всхлипывающему Ване, удар за ударом, в то время как молодой человек, представившейся в магазине братом блондина, просто стоял истуканом у двери и бездумно смотрел куда-то в стену, как будто бы не видя творящегося вокруг него пиздеца.  — Какого черта здесь творится?! — громко выкрикнул влетевший на кухню Юра, заставив мужчину вздрогнуть и отойти от своего сына, в то время как брат блондина, в магазине представившийся Артемом, испуганно замер и во всех глаза уставился на Юру, а сам Ваня даже глаз на него не поднял и насмешливо ухмыльнулся окровавленными губами, от чего парню стало еще больше жутко и страшно, чем до этого. — Какого хрена Вы делаете? Это Ваш сын! — А ты что приперся? — холодно уточнил мужчина, с презрением смотря на Юру. — Неужели начальство настолько сильно печется о своих работниках или тоже его поебываешь по вечерам? — Как Вы смеете говорить подобное?! — рыкнул Юра, при этом чувствуя решительность и злость, как никогда раньше. Да, ему было страшно и неприятно от происходящего здесь, но последнее, чего сейчас хотелось Юре — это позорно сбежать. Пускай он и недолюбливал Ваню, считал его невоспитанным, легкомысленным болваном, кроме того, предпочитал никогда не вмешиваться в чужие споры и скандалы, но сейчас просто не мог взять и уйти, видя насколько неуправляемый и неадекватный этот мужик, что, к сожалению, являлся кровным отцом блондина. — Убирайтесь отсюда, иначе я вызову полицию! Каким бы он не был, Вы не имеет права трогать его! Он — Ваш родной человек, сын, неужели его ориентация или что-то еще позволяет Вам его избивать? — злобно прошипел Юра, крепко схватив мужика за шею сзади и удерживая его от очередного желания наброситься на собственного сына. — А тебе, — добавил он, обращаясь к испуганному и замершему на месте Артему: — от себя самого не противно?! Он твой брат! Как можно стоять и смотреть на то, как ваш папашка избивает его? — Я просто не имею права… — начал Артем, но закончить так и не смог. — Свалите отсюда, Юрий Викторович, — перебил брата Ваня, смотря на Юру с вызовом и улыбаясь ему окровавленными губами, — это не Ваше дело, мы сами разберемся. — Если ваша семейка не покинет эту квартиру, то я просто вызову полицию, — хмуро произнес Юра, пропустив слова Вани мимо ушей, — это мое последнее предупреждение. — Этот выродок потопил нашу семью! — злобно прорычал мужчина, желая снова кинуться на Ваню, но при этом не в состоянии вырваться из рук Юры, что удерживал этого мужика из последних сил, потому что слишком уж разной комплекции они были и парню приходилось прикладывать максимум усилий, чтобы не допустить повторения ситуации с избиением. — Он уничтожил своего брата, меня, свою мать! Всех по отдельности! Ты хоть знаешь, что на моей работе узнали о том, что произошло? Знаешь, как косо они на меня смотрят и шепчутся за моей спиной?! Но винят все вокруг в этом не тебя, мерзкий ублюдок, а моего сына. Сына, который всегда был моей опорой, поддержкой и защитой! — Ваня тоже Ваш сын! — рыкнул в ответ Юра, сжав шею мужика еще сильнее и очень желая просто задушить этого мерзкого и тупого ублюдка. — Вы не имеете никакого права избивать его и говорить ему гадости! — Да что ты знаешь, сосунок?! — взревел мужик, после чего все-таки вырвался из захвата Юры, оттолкнул его к противоположной стене от той, где сейчас сидел напуганный, но при этом по-прежнему остававшийся самим собой Ваня, после чего с силой прижал Юру к стене и ударил его кулаком свободной левой руки, заставив парня почувствовать на губах металлический привкус крови. — Папа, прекрати, пожалуйста, — наконец-то отмер Артем, после чего подскочил к своему отцу и попытался оттянуть разъяренного мужчину от прижавшегося к стене Юры, который уже пожалел о том, что попытался как-то противостоять этому мужику. Да, Юра, конечно же, сопротивлялся, но мужчина был куда взрослее и сильнее его, и единственное, что он успел сделать — это осесть на пол, защищаясь от очередного удара прямо в лицо и тут же закрыть голову руками, при этом думая о том, что из-за своего глупого и непонятно откуда взявшегося благородства ему теперь явно придется не сладко. Но как ни странно, он не жалел, просто потому, что жизнь Вани оказалась еще большим адом, чего его собственная. — Просто отойди от него или я всажу этот нож в твое мерзкое тело! — голос Вани был холодным, до жути злым, но при этом решительным. Юра распахнул глаза и кое-как смог подняться, в то время как отец Вани уже и думать о нем забыл, подходя вплотную к сыну и смотря на того насмешливо, злобно, с нескрываемой ненавистью в глазах. Такого презрения и отторжения одного человека к другому Юра еще никогда не видел. Даже Никита, узнавший всю правду, не смотрел на него так, даже мама, не смотрела так на отца, когда тот решил бросить ее с тремя детьми на руках и уйти к другой женщине. И самое страшное заключалось в том, что этот взгляд у них был один на двоих, наполненный жгучей ненавистью, презрением и болью. Болью, которую сейчас как будто бы чувствовал и сам Юра. — Ну давай, щенок, попробуй, — хрипло рассмеялся мужчина, вызывая у Юры очередной приступ отвращения к этому моральному уроду, — ты кем себя возомнил? Погеройствовать решил?! Захотел защитить того, кто тебя трахает? Ну давай же, зарежь из-за него собственного отца! Я уже ничему не удивлюсь! — Ты мне не отец! — выплюнул ему в лицо Ваня, за что тут же получил хлесткую и сильную пощечину, заставившую парня дернуться, но при этом еще сильнее сжать рукой нож. — Ты всегда орешь о том, что я тебе не сын, ненавидишь меня и маму за то, что я родился, но при этом раз за разом пытаешься меня найти. Зачем я тебе, если ты так ко мне относишься? Зачем я всем вам?! — Ваня, просто убери нож и давай поговорим! — подал голос Артем, который был напуган куда сильнее Юры, но наконец-то нашел в себе силы сделать хоть что-то, встав между отцом и Ваней и тем самым, отделяя их друг от друга. — Нам всем нужно успокоиться и решить эту проблему. Убери нож, Ваня, я тебя умоляю. — Ты вообще не имеешь никакого права разговаривать со мной, — болезненно улыбнулся блондин, тыльной стороной ладони вытирая кровь со своего лица, — ты единственный в нашей адской семейке, кому я доверял. Я даже пошел на встречу с тобой, надеясь, что ты поймешь меня и вы оставите меня в покое. Я любил тебя и доверял тебе! Но что я получил взамен? Ты предал меня, ты привел сюда это чудовище! Я тебя ненавижу, слышишь? Ненавижу вас всех! — Да как ты смеешь, мелкий кусок дерьма?! — снова взревел мужчина, после чего оттолкнул Артема в сторону и снова набросился на Ваню, но тут же замер с полным шока и испуга взглядом. Юра сначала даже не понял, что конкретно произошло. Он как в замедленной съемке посмотрел на Артема, что тут же подскочил к почему-то резко побледневшему Ване, который начал медленно оседать на пол, а из его живота торчала рукоятка ножа, что несколько секунд назад он держал в своей руке. — Пойдем отсюда! — холодно произнес мужчина, при этом даже не посмотрев на осевшего на пол сына. — Но Ваня, он же… — залепетал Артем, однако жгучий злобный взгляд заставил парня тут же замолчать и пойти следом за отцом, оставив окровавленного Ваню валяться на полу, а Юру стоять рядом с ним и еле-еле сдерживать себя для того, чтобы не наброситься на этих ублюдков и не разорвать их в клочья. — Если этот щенок выживет, — злобно произнес мужчина, оборачиваясь и с презрением глядя на Юру, — то возись с ним сам. Передай, что он мне больше не сын и что семьи у него нет. — Вы совсем ебанутые?! — все же не сдержался Юра, судорожно доставая из кармана куртки телефон, в желании поскорее набрать номер скорой. — Вы вынудили собственного сына всадить себе нож в живот и теперь просто так уходите?! — Эта тварь живучая, — насмешливо ответил мужчина, презрительно глядя на блондина, что уже отключился от боли и не был в сознании, — мне не нужен сын гей, что променял свою семью на крепкий член в своей заднице. — Просто свалите отсюда! — прошипел Юрий, уже не в силах держать себя в руках. — Или второй нож окажется в вашей мерзкой шее. Я не промахнусь, не волнуйтесь. — Пап, пойдем, пожалуйста, — испуганно прошептал Артем, после чего схватил мужчину за руку и буквально выволок его из квартиры. Последнее, что услышал застывший от шока Юра: «Запомни, у меня больше нет младшего сына и с этого момента тебе он уже не брат. Если ты хотя бы на метр к нему приблизишься, я изобью и тебя тоже». — Блять, Ваня, что за пиздец?! — сдавленно прошептал Юра, стоило только этим двоим покинуть квартиру. Происходящее действительно не укладывалось в голове и парню казалось, что он до сих пор спит, да и как иначе объяснить подобное? Он ехал сюда с мыслью поглумиться над забившим на работу Ваней, а в итоге застал эту картину и сейчас даже страшно думать, чтобы было, если бы он оставил эту ситуацию, как есть и уехал домой или, если бы решил сначала поужинать в кафе, как планировал это изначально. — Держись, мелкий, я сейчас вызову скорую! — вышел из оцепенения Юра, после чего быстро набрал номер скорой, назвал адрес и причину звонка и тут же упал на колени, боязливо осматривая Ваню и очень надеясь на то, что он не успеет истечь кровью раньше, чем приедет скорая. — Стремно получилось, да? — в голосе Вани сложно было узнать тот надменный насмешливый тон, которым он разговаривал раньше, лишь хриплый шепот человека, которому каждое слово давалось с трудом, вынуждая парня прикладывать к этому все свои оставшиеся силы. — Тшш, просто молчи сейчас, — пересохшими губами произнес Юра, с нежностью потрепав Ваню по спутанным волосам и с ужасом глядя на его покрытое кровью лицо, ведь папашка здорово постарался, наверняка сломав парню нос и сильно разбив ему нижнюю губу, — все будет хорошо, Ванька. Я вызвал скорую, они скоро приедут. — Ты волнуешься больше меня, — попытался рассмеяться Ваня, но смех вышел хриплым, больше похожим на бульканье, — никогда бы не подумал, что Вы, Юрий Викторович, будете так за меня переживать. Но правда, не стоит волноваться, нож не особо острый и я не сильно всадил его в себя, просто решил остановить поток этого дерьма, ведь… — Просто молчи, Ваня! — шикнул на парня Юра, нервно поглядывая на часы и с раздражением злясь на всех медицинских работников за то, что скорая до сих пор не приехала. — Ты в своем репертуаре! Даже сейчас умудряешься много болтать и шутить, при этом сидя тут с ножом в животе! Серьезно, молчи, мелкий. Все будет хорошо, я правда вызвал скорую, они буду через пару минут! Ты со всем справишься, я тебе обещаю! — Чтобы не случилось… — едва слышно начал Ваня, почти невесомо коснувшись своими пальцами напряженной ладони Юры, — в любом случае, спасибо тебе. Больше Ваня не сказал ничего, он просто растерянно улыбнулся, как-то странно посмотрел на Юру своими большими светлыми глазищами и снова отключился, погружаясь в пустоту и заставляя парня окончательно сходить с ума. Глядя на избитого мальчишку с ножом в животе, Юра поймал себя на мысли, что его в очередной раз по каким-то причинам окунают в это дерьмо, снова заставляют смотреть на мучения человека, сидеть рядом, растерянно моргать, ужасаться случившемуся и при этом совершенно не понимать, что ему делать. Раньше он уже испытывал подобное. И не один раз. Никита Орловский. Именно из-за него Юра стал нервным, дерганным и напуганным. Первый раз Никита свел его с ума, когда у него начался приступ эпилепсии, а ни разу не видевший подобного Юра, просто замер столбом и не знал, что делать в то время, как его любимый, на тот момент, парень валялся на полу с пеной у рта и из него как будто бы изгоняли дьявола, по крайней мере, та ужасная картина выглядела именно так. Тогда на помощь пришел находящийся у них на кухне Максим, что быстро сориентировался, оказал Никите первую помощь и тут же вызвал скорую. Второй случай послужил тем самым толчком к расставанию, потому что Юра понял одну простую вещь — он не в силах каждый раз волноваться, переживать и сходить с ума из-за Никиты, ведь у Юры есть семья, есть любящие его люди и он просто не мог угробить свои нервы и здоровье ради другого человека. В тот самый день Никита был, кажется, на пике своей маниакальной стадии. Всю неделю до этого он практически не спал, а в пятницу вечером решил сходить вместе с Юрой в клуб, где он, конечно же, напился, а после влез в драку с каким-то неадекватным быдлом, что прицепилось к нему в клубе и чем Никита тут же воспользовался. Живым из той драки он вышел опять же благодаря Максиму, который оказался рядом и смог вытащить своего лучшего друга из разборок, в которые вступили уже человек десять по непонятным для всех причинам. И последний третий раз Юре пришлось пережить уже после их расставания, когда Никита просто остался в своей квартире один и вскрыл себе вены, заставив сходить с ума не только Юру, но и Максима, который именно после этого случая предложил Юре денег за то, чтобы он встречался с Никитой Орловским… Но все это, каким бы мерзким и страшным оно не было, осталось где-то далеко в прошлом. Здесь и сейчас был только Ваня, кажущийся теперь таким маленьким, растерзанным и одиноким. И вся эта картина была куда более реальной и ужасающей, чем приступы и выходки Никиты, потому что Юра сидел рядом, держал парня за руку и думал о том, что он не готов увидеть чужую смерть. Только не в этот раз. Не сейчас. *** Миша проснулся от легких и приятных поцелуев в шею, а также от горячих рук, что сейчас бесцеремонно мяли ему задницу, заставляя парня напрячься и при этом расслабленно улыбнуться, потому что Орловский бы не был самим собой, если бы не домогался до него даже во сне. — Отвали от меня, извращенец, — сонно рассмеялся Миша, переворачиваясь на спину и ударяя Орловского по обнаглевшим рукам, — пользуешься моим беспомощным положением? — О да, — расплылся в улыбке Никита, тут же чмокнув парня в нос. К слову, Орловский вальяжно лежал на кровати, он был уже полностью одет и собран, с уложенными гелем волосами, в черных приталенных брюках и кремового цвета рубашке, что заставило Мишу вздрогнуть и с недоумением покоситься на парня. Да, он помнил, что сегодня у них встреча с отцом Никиты, которая была запланирована на два часа дня в квартире у мужчины, но неужели Никита в очередной раз решил посмеяться над Мишей, у которого режим давно сбился, и просто не разбудил его? — Не парься, сейчас только одиннадцать часов утра, — усмехнулся Никита, как будто бы прочитав его мысли, — я просто встал пораньше, приготовил нам завтрак и решил заранее собраться. — Зачем? — усмехнулся Миша, приподнимаясь на локтях и с нескрываемым обожанием глядя в чужие карие глаза. — Мне кажется, что у нас с тобой еще есть время для того, чтобы снять с тебя все это, ты даже успеешь потом одеться обратно. Как думаешь? Чужого ответа он дожидаться не стал, вместо этого просто навис над замершим под ним Никитой и накрыл своими губами чужие губы, что тут же завладели им полностью, лишая Мишу любых ненужных сейчас мыслей. Единственным важным и четким для него было лишь одно — чужой язык у него во рту, горячее дыхание одно на двоих и любимое тело, что сейчас вздрагивало от любых его прикосновений и при этом прижималось к нему еще сильнее, как будто бы желая слиться в одно целое. С Никитой так было всегда и именно это заставляло Мишу раз за разом чувствовать себя самым счастливым человеком на Земле. — И все-таки нам нужно остановиться, лучше сейчас подобрать тебе одежду, позавтракать и поехать в торговый центр, не хочу идти к нему с пустыми руками, — хрипло произнес Никита, оттолкнув от себя Мишу и поднимаясь с кровати, при этом застегивая три верхних пуговицы на своей рубашке, которую попытался стянуть с него Миша за ненадобностью, но был остановлен не типично холодным к ласкам и явно нервным Орловским. — Мне кажется или ты слишком сильно переживаешь? — усмехнулся Миша, понимая с чем именно, а вернее с кем, связано такое состояние Орловского. Именно это немного удивляло и волновало Зареченкова, заставляя парня нервничать и с недоумением смотреть на Никиту, которого встреча с отцом пугала даже сильнее самого Миши. Последнее время Никита был сам не свой, пускай Миша и старался игнорировать это для того, чтобы не доводить все до конфликта, но очевидных вещей не замечать было все-таки слишком сложно — Орловский боялся своего отца и сходил с ума от того, что совсем скоро им придется поговорить. — Никита, просто иди сюда и успокойся, всё будет хорошо, детка, — улыбнулся парень, похлопав ладонью по месту на кровати рядом с собой. Он сидел на кровати в одних боксерах и с улыбкой наблюдал за совершенно потерянным и взъерошенным Никитой, что стоял у шкафа-купе, раз за разом хватал с полок те или иные вещи самого Зареченкова, критично оглядывал их и скидывал в общую бесформенную кучу прямо к своим ногам. — Какого черта ты творишь, Никита? — не унимался Миша, с удовольствием наблюдая за тем, как белеет от злости и без того разозленный Орловский, что сейчас резко развернулся в его сторону и смотрел на Зареченкова так, будто бы тот только что убил их любимую кошку и сам в этом признался. — Что за утренние истерики? У тебя ПМС? — В твоем гардеробе имеется хотя бы одна приличная шмотка? — сузил глаза Никита, кинув в смеющегося Мишу его собственный свитер. — Через три часа мы должны быть в гостях у моего отца. А вместо этого я стою и пытаюсь выбрать тебе хоть что-то подходящее. Неужели помимо всех этих твои футболок и бесформенных свитеров нельзя было купить нормальные рубашки или костюм? — Я не ношу подобное дерьмо, ты же знаешь, — скривился Миша, падая головой обратно на подушки, — кроме того, мы собираемся на обед к твоему отцу, а не к президенту. Что плохого, если я оденусь так, как обычно? Я не люблю пафосные и дорогие шмотки, да, мне нравится выглядеть шикарно и обращать на себя внимание, но это у меня получается просто в белой футболке и черных джинсах. Так для чего еще стараться? Иди ко мне, кому говорю, что за моча снова ударила тебе в голову? — Ты просто отвратительный, — закатил глаза Никита, отпихнув ногой в сторону вещи Миши и тем самым заставив парня немного напрячься и снова начать закипать. Пускай жизнь с Никитой обязывала его быть спокойнее, увереннее и взрослее, коим он и старался быть все двадцать четыре часа подряд, но иногда даже у него сдавали нервы и Мише хотелось просто послать все к черту и вернуться к себя самому четырхмесячной давности — к тому самому безалаберному, ветреному и самолюбивому парню, которым он был до встречи с Никитой. И не то, чтобы Зареченков скучал по прежней жизни. Все-таки отношения с Никитой принесли ему нечто большее, чем вечные тусовки и нескончаемые партнеры на одну ночь, которые были раньше. Эти отношения заставили его наконец-то почувствовать любовь, ревность и всю ту нежность, что раз за разом Миша испытывал, глядя на этого непростого, но действительно удивительного человека, который каким-то чудом достался именно ему. Однако с Никитой было тяжело. Кто бы что не говорил, но жить рядом с человеком, настроение которого менялось по десять раз на дню, действительно сложно, особенно если прибавить к этому далеко не мягкий и спокойный характер Орловского, который тот раз за разом демонстрировал Мише, постепенно расслабляясь и открывая парню очередную черту своего характера, в котором все больше и больше Миша видел то, что душило его, отнимая у парня свободу и заставляя его скрипя зубами соглашаться с любым желанием и идеей Никиты. Именно это и бесило. У Миши всегда и на все было свое мнение, он не привык быть на вторых ролях и ему нравилось самостоятельно управлять своей жизнью, решая, что ему делать, с кем дружить, чем завтракать, обедать, ужинать и уж, тем более, во что одеваться. После того, как они стали жить вместе, «думать» за него стал именно Никита, единственная активная роль, которая у него была не выходила за границы их постели, а глядя на постоянно намекающего ему на смену ролей Орловского, парень стал думать о том, что и это ненадолго. Никита совершенно точно его подавлял. Он пытался подчинить Мишу, давил на него, указывал, что он делает не так, поправлял его, заставлял что-то делать и постоянно критиковал то или иное действие. Он манипулировал и ослаблял чужую волю, заставляя парня раз за разом переступать через себя во избежании конфликта, которого Миша больше всего боялся, понимая, что ссориться с Никитой — это последнее, чего бы он хотел. Но раз за разом сдерживать себя становилось все сложнее и сейчас, лежа на кровати и бездумно глядя в потолок, Миша понял, что всё — это предел. — И что ты предлагаешь? — усмехнулся Зареченков, поднимаясь с кровати. — Может быть, мне надеть твои шмотки? — продолжал издеваться парень, встав напротив немного удивленного и замершего от неожиданности Орловского. — Тогда я точно буду выглядеть презентабельно, а самое главное — твой папашка увидит, что я настолько никчемный, насколько он и предполагал, ведь я не только не имею своего мнения, но еще и одеваюсь в дорогие вещи своего парня, у которого живу. Отвратительно, не правда ли? — Что ты говоришь такое? — фыркнул Никита, нахмурив брови. — Мне нравится, как ты выглядишь и как одеваешься, но ты просто не знаешь моего отца. Он будет оценивать тебя по одежде, по внешнему виду, по манерам. Для него важно все, понимаешь? Я не хочу, чтобы он прошелся по тебе вдоль и поперек только из-за вещей, в которые ты одет. — Оу, серьезно?! Мише было неприятно и противно. Наверное, последнее и было тем самым спусковым крючком из-за которого он сейчас банально не мог промолчать. Да, он был из простой семьи среднего достатка, они не гребли деньги лопатами, но и никогда ни в чем не нуждались, а родители практически с самого детства позволяли парню выбирать самому, что ему слушать, с кем дружить и как одеваться. Именно поэтому то, что теперь делал Никита как будто бы заставило Мишу проснуться и нарушить данное самому себе обещание из-за которого он раз за разом переступал через себя, чтобы не ссориться с Орловским, который все чаще и чаще провоцировал его сам. И, если в пятницу сначала дома, а потом и в баре Миша сдержался, то сейчас, успокоить цунами внутри и банально промолчать, он уже просто не мог. — Никита, я, конечно, все понимаю, ты волнуешься и переживаешь, — начал Миша, все же стараясь немного успокоиться и снова перевести их разговор в нужное русло, но при этом понимая, что если Орловский ему в этом не поможет, то ничего не получится, — но я живой и свободный человек. У меня есть свой вкус, свой взгляд на какие-то вещи, а самое главное — есть чувство собственного достоинства. Я могу что-то тебе простить, потому что я тебя люблю и не хочу с тобой ругаться, но знаешь… Ты каждый раз сам сводишь все к одному. — И к чему же? — насмешливо выгнул бровь Орловский. — Зачем ты стал бесцеремонно выкидывать мои вещи из шкафа? — холодным тоном спросил Миша, глядя парню прямо в глаза. — Если бы ты хоть немного меня уважал, мы бы могли вместе и спокойно выбрать в чем нам идти, времени еще много. Но ты даже не спросил меня, ты снова решил все сам и позволил себе сбросить в одну кучу все мои вещи. — Это не вещи, а дерьмо, Миша, — как и ожидалось помогать Никита не собирался, а лишь сам завелся еще сильнее, — я как раз-таки и хотел тебе помочь, хотел, чтобы ты произвел на него первое впечатление, потому что так нам было бы легче с ним договориться. Я не хочу тебя терять и поэтому… — Ты только это и делаешь, — усмехнулся Миша, резко перебив парня и при этом удивляясь тому насколько спокойно и холодно звучал его собственный голос. Да, Миша знал, что рано или поздно это случится. Он не железный и постоянно сглаживать острые углы просто не смог бы, особенно с учетом того, что Орловский в этом не принимал никакого участия и зачастую сам же и создавал все те ситуации из-за которых у них возникали конфликты и которые Миша старался решать мирно. Он терпел все: капризы Никиты, его плохое настроение, хамоватое обращение парня к нему и совершенно издевательское общение Никиты с его друзьями, особенно с Даней. Он даже был готов вытерпеть такого же чопорного и неприятного мажора, как отец Никиты, которого Миша еще не видел, но уже заочно невзлюбил за такое ужасное отношение к своему собственному сыну, но при этом все равно готов был встретиться с ним. И готов был терпеть все закидоны Никиты, потому что безумно его любил. Был готов и терпел. До сегодняшнего дня. Как бы там ни было, но именно сегодня Миша раз и навсегда понял, что отношения строят двое людей и бороться за них должны тоже двое. Они оба. Пока же получалось только так, что Зареченков раз за разом перешагивал через себя самого, стараясь стать взрослее, спокойнее и преданнее ради человека, которого впервые в жизни полюбил, в то время, как Орловский в общем-то и не пытался что-то поменять, просто наслаждаясь тем, что у него есть и как будто бы не замечая эмоции и чувства Миши после всех этих недомолвок и капризов. — У тебя ко мне претензии? — Никита облокотился спиной о шкаф и неприятно ухмыльнулся, снова став похожим на того самого мудака, которого Миша видел раньше в универе и мимо которого всегда проходил даже не глядя на него. Теперь рядом с Мишей стоял не его Никита. Не тот самый, что нежно обнимал его во сне, прижимаясь всем свои телом, не тот, что сам целовал его по утрам и шептал ему в губы всякие глупости, не тот, что чуть ли не плакал, глядя на Даню и прося ничего не рассказывать Мише, когда сам же накосячил и чуть ли не испортил жизнь лучшему другу Миши. Того глупого, но искреннего и любимого парня уже не было, на его месте стоял насмешливый, холодный, но безупречный Никита Орловский, которого Миша уже давно в нем не видел, но которым его парень, в общем-то, быть не перестал. — Неужели ты настолько сильно его боишься? — осторожно спросил Миша и, заметив, как перекосило от удивления любимое лицо Никиты, грустно улыбнулся, понимая, что обычным разговором они уж точно не отделаются. И, сейчас, стоя напротив напряженного Орловского, он понял насколько сильно был не прав. Во всем. Изначально не должно было быть всего этого. Если бы Миша заметил раньше, если бы переступил через себя и решился заговорить с Никитой об этом, не боясь ссор и истерик, что обязательно бы последовали за этим, если бы наконец-то взял себя в руки и решился бы не только сдерживать себя рядом с Никитой, но и быть сильным с ним, если бы решился взять и поговорить откровенно, открыто и долго о том, что волновало и пугало этого парня больше всего на свете — о его отце. Если бы он все это сделал, то сейчас они бы не застряли у того обрыва, в который теперь так хотелось ступить самому Мише. — Какого черта?! — раздраженно шикнул Никита, сократив расстояние между ними и с силой пихнув Мишу в плечо, тем самым дав парню понять насколько сильно он сейчас разозлен. — Что ты делаешь, Миша? О чем ты говоришь? И что за бред ты устраиваешь? Я просто хотел, чтобы ты выглядел круто перед ним. Я, черт возьми, волнуюсь и боюсь, что ты ему не понравишься. Я нервничаю, понимаешь? Извини, если твое дешевое шмотье для тебя важнее меня и если тебя это настолько напрягает, то я могу все собрать и обратно сложить в шкаф! Только не устраивай эти сцены, хорошо? Подобное на тебя не похоже! — Да ты что? — выгнул бровь Миша, понимая насколько сильно они все-таки не знают друг друга, ведь это самое «подобное» раньше постоянно было жизнью вечно раздраженного, злобного и вспыхивающего как порох Миши, который раз за разом успокаивал всех своих внутренних демонов ради Никиты, который, как оказалось, совершенно этого не ценил и не видел. — Я, конечно, понимаю, что нас воспитывали иначе и мы с тобой крутились в разных кругах, но знаешь что, Никита? Я такой, какой я есть. Я люблю обычные удобные вещи и мне совершенно наплевать сколько они стоят, я люблю боевики и фантастику, хотя ты считаешь это дерьмом и раз за разом не забываешь мне упомянуть о подобном; еще я люблю своих друзей, которые тебе также не нравятся и ты оскорбляешь их раз за разом, а самое главное — я люблю себя. И мне неприятно, что ты пытаешься сломать часть меня ради того, чтобы я понравился твоему папашке, который, к слову, тот еще мудак. — Если этот мудак захочет, то он просто уничтожит тебя, — холодно начал Никита, при этом внимательно наблюдая за реакцией застывшего Миши, — неужели ты это не понимаешь? Я никогда не хотел знакомить его с тобой, не хотел, чтобы он влезал в наши жизни и диктовал свои условия, но… Ты сам этого захотел. Я сейчас пытаюсь всего лишь смягчить нашу участь. Я не хочу тебя терять, Миша. Я тебя люблю. — Значит, ты его все-таки очень боишься, — улыбнулся Миша, стараясь игнорировать дрогнувшее сердце, что замерло от «я тебя люблю» и готово было просто кинуться в чужие объятия и раз и навсегда завершить этот ужасный разговор, — и ты наверняка знаешь, что я ему не понравлюсь, да? Что он сможет сделать тогда? Запретит тебе общаться со мной? Начнет мне угрожать или что-то похуже? — Ты не должен бояться, — тихо-тихо произнес Никита, — я смогу тебя защитить, я договорюсь с ним, я… — А, если нет, то что? — усмехнулся Миша. — Если я буду недостаточно хорош для него даже в твоих дорогих вещах? Если он не примет меня и заставит тебя со мной расстаться? Если он поставит тебе условие, как и сделал до этого? Что ты выберешь тогда, Никита? Бросишь все и останешься со мной или же уедешь в Америку назло ему? Или же просто расстанешься со мной, чтобы снова оставаться рабом чужих денег и жить за его счет? — Спешу напомнить, что сейчас ты тоже живешь за его счет. Миша знал, что Никита сказал это не со зла, он прекрасно понимал насколько в эту самую минуту Орловский ненавидел сам себя за то, что ляпнул, он осознавал, что все это не имело никакого значения и на самом деле парень так не думал, но отмотать сказанное было уже нельзя. Миша услышал. И, наверное, именно это было тем самым, что ждал Миша от Орловского — было поводом… — Тогда, наверное, мне нужно все упростить, — усмехнулся Миша, отпуская руку Никиты, которую сжимал несколько долгих и таких тяжелых минут, но при этом чувствуя, как у него на душе становится легче и спокойнее. Странно, но действительно так. Он как будто бы скинул со своих плеч тот груз, что давил на него, он наконец-то все осознал, окончательно принял себя и перестал бояться. Именно поэтому ему было совершенно наплевать на то, как он будет выглядеть в глазах отца Никиты, ведь самым главным казалось, как он смотрится в потрясающих глазах самого родного на свете человека, что сейчас стоял напротив, взирал на него помутневшим взглядом темных глаз и казался совершенно чужим. — Что ты говоришь такое? — голос Никиты звучал хрипло и устало, от чего Мише захотелось забить на все свои мысли и чувства и просто обнять его, снова сказав парню, что все будет хорошо. Однако, почему-то врать больше не хотелось, особенно самому себе. — Хочешь меня бросить сейчас, да? Хочешь уйти в тот самый момент, когда я окончательно пустил тебя в свою жизнь и даже решил познакомить с отцом? — Почему ты так от него зависим, Никита? — не унимался Миша, стараясь игнорировать боль и отчаянье, что отчетливо читались в чужом голосе. — Вы ведь с ним не близки. Единственное, что вас связывает — это его деньги. Неужели ты из-за этого так нервничаешь? Неужели именно поэтому несколько дней ты сам не свой? — Ты идиот?! — Никита разозлился. Это отчетливо читалось в его взгляде и ледяном тоне, которым парень наградил застывшего от удивления Мишу. — Да у нас сложные отношения я его порой ненавижу настолько что убить хочу, но нервничаю я не потому, что боюсь его, а потому что боюсь за тебя. Неужели ты не понимаешь?! Отец и Максим — это единственные близкие мне люди, я никогда бы не подумал, что у меня может быть кто-то роднее, чем они, я не верил в то, что когда-то хоть кто-то сможет пробить мою броню и забраться мне под кожу. Ты смог. Уже давно. Именно поэтому я нервничаю, поэтому боюсь, что ты ему не понравишься и что он захочет отнять тебя у меня. Я не знаю, как я буду жить без тебя. Я просто не знаю, Миша. — Но не кажется ли тебе, что все это, — Миша насмешливо указал пальцем сначала на себя, а потом на Никиту, тем самым имея ввиду их обоих, — у тебя страх не за меня, а за себя. Ты не думал об этом? Если бы ты боялся за меня, то готов бы был рискнуть. Ты бы мог послать его к чертям еще в тот раз, когда он к тебе приходил и когда мы в первый раз из-за этого поссорились. Ты мог и не сделал этого. Ты никогда ничего не делаешь, но при этом требуешь чего-то от меня. — А что сделал ты ради меня? Спрашивать подобное было совершенно глупо, неправильно и мерзко. Они оба прекрасно это понимали, но при этом даже не пытались остановиться, потому что каждый дошел до точки кипения и каждый хотел одного — наконец-то выговориться. — Ты пытался хотя бы немного понять меня? — не унимался Никита, с раздражением наблюдая за тем, как Миша подбирает свои разбросанные вещи с пола и быстро одевается. — Ты хоть раз спросил меня, что мне нравится? Спросил, куда я хочу пойти, что хочу посмотреть и как хочу заниматься сексом? — Да я только и делал, что пытался тебя понять! — раздраженно прорычал Миша, поражаясь тому насколько прочная и сильная та самая глухая стена между ними, которую парень раньше старался обходить стороной, а сейчас почему-то решил разбить своей головой. — Я постоянно входил в твое положение, Никита, терпел все твои потоки дерьма в сторону моих друзей, терпел твой эгоизм и вагон из страхов и загонов. И для чего я делал все это? Чтобы услышать весь тот бред, что ты мне говоришь сейчас? — Знаешь что… — Никита смотрел на него настороженно, но при этом холодно и равнодушно, как будто бы они не ссорились сейчас, а разговаривали о погоде. — Что? — тут же напрягся Миша, очень надеясь на то, что Орловский хотя бы сейчас возьмет ситуацию в свои руки и сделает то, что раньше делал сам Миша — успокоит их обоих. — Собирай свои дерьмовые шмотки и уебывай отсюда! — после этого все те вещи, что не так давно Орловский вырыл на пол, полетели прямо в лицо Мише, а сам Никита показал ему средний палец и спокойно направился к кровати, возле которой быстро стянул брюки, скинул рубашку и, потянувшись, залез под одеяло, — полагаю, встреча с отцом отменяется. — Это то, чего ты добивался? — усмехнулся Миша, теперь кажется понимая почему Орловский был таким спокойным. К слову, стоило бы догадаться. Не имело смысла ждать от Никиты каких-то извинений, разумных мыслей или желания спасти их отношения. Да и как от подобного парня можно ожидать все это? Всю свою жизнь Орловский только и делал, что жил за счет своего отца, постоянно борясь со своими демонами, впадая в истерики и практикуя на всех подряд свой дерьмовый характер, при этом понимая, что всегда и везде, чтобы не случилось у него останутся Максим и отец. Глупо было надеяться, что появление Миши в его жизни изменит хоть что-то. На душе было муторно, больно и противно. Мише казалось, что его как будто бы предали. В очередной раз. Сейчас он был настолько опустошен и потерян, что не хотелось ничего кроме как лечь в постель рядом с Никитой, обнять его со спины и извиниться. Не важно за что, просто для того, чтобы сгладить все острые углы между ними, чтобы убрать напряжение между ними и вернуть все то, что было всего лишь полчаса назад — вернуть их теплоту. Одну на двоих. Но так было больше нельзя и только сейчас Миша это наконец-то осознал, устав бороться в одиночку со страхами, тараканами и мыслями. Не своими, а другого человека. Того самого, что совершенно точно отказался вступать с ним в дальнейший диалог и снова предложил Мише сделать выбор самому. Не смотря на то, что они жили вместе, Мише иногда казалось, что Никита просто его сосед, ведь о его страхах, сомнениях и волнениях он узнавал от кого угодно, но только не от того человека, которого он так долго называл своим парнем. Именно поэтому Миша решил не продолжать дальше этот бред, а просто уйти, хотя бы для того, чтобы освежить свою голову, успокоиться, а самое главное — показать Орловскому, что он не его вещь и имеет собственное мнение, которое давно пора было отстаивать. Собирать свои вещи парень не стал, понимая, что это уж слишком. Именно поэтому он достал переноску для кошки, подозвал к себе Челси и, усадив ее туда, направился к двери, понимая, что не стоит оставлять ее с Никитой, что лежал на кровати недвижимой статуей и не мигая наблюдал за его действиями. — Ты даже кошку заберешь? — презрительно скривился Орловский, поднимая голову и насмешливо глядя Мише прямо в глаза. — Это ведь твой подарок мне на день рождения. — Я не настолько мелочный, как ты думаешь, — спокойно ответил Миша, стараясь не реагировать на провокации парня, — просто я боюсь за нее, ты даже о себе заботиться не умеешь, чего уж говорить про меня или ее. Думаю, со мной ей будет лучше. Никита отвечать не стал, как и останавливать его. Он просто упал головой на подушки, закрыл глаза и громко рассмеялся, заставив Мишу замереть и напрячься от ощущения боли и безысходности, что сейчас отчетливо висели в воздухе и были у них одним ощущением на двоих. Но даже это не делало их ближе. Никита, что лежал сейчас на кровати, был совершенно чужим. Он в привычной манере наговорил кучу гадостей, но при этом даже не попытался помириться, он просто устало молчал, тем самым как будто бы даруя Мише выбор, которого, как показалось самому парню, у него и не было вовсе. — Позвони, когда повзрослеешь. Да, Миша знал, что это жестоко. Знал и все равно сказал просто для того, чтобы задеть Орловского побольнее и тем самым показать ему, что не только Никита может быть жестоким и насмешливым, что не только он умеет рубить с плеча и бездумно рушить все то, что они так долго строили из-за глупой ссоры. Как бы там ни было, но Миша тоже вполне неплохо справлялся с этой ролью. Стало ли от подобного кому-то легче? Это вряд ли, по крайней мере, Никита, оставшийся за дверью своей квартиры, ответа ему теперь точно не даст. *** Никита тонул. Он лежал посреди своей кровати, раскинув руки в стороны, смотрел в потолок, улыбался совершенно наигранно и ненормально. И тонул. Захлебывался в своей собственной боли, не в силах совершить даже вдох, не в силах наконец-то собраться, выдохнуть и сделать хоть что-то. Он не знал сколько лежал так, давно потеряв счет времени и не реагируя на трезвонящий мобильник. Наверняка звонил отец. Или Макс. Или еще кто-то. Это не имело никакой разницы просто потому, что на Мишу у него была своя определенная мелодия и все звонки точно были не от него. Сегодня по своей собственной глупости Никита пропал со всех радаров и его искал кто угодно, но только не он. Не Миша. Парень сделал глубокий вдох и шмыгнул носом, после чего презрительно скривился, почувствовав соленую влагу на своих щеках. Плакать сейчас было почему-то неприятно, противно и больно. Очень. После ухода Миши он снова почувствовал то самое холодное и всепоглощающее чувство полного отвращения и ненависти к себе, которое его посещало все реже и реже и теперь, стоило Зареченкову только громко захлопнуть за собой дверь, оно вернулось обратно, отвратительно скаля зубы в ужасной улыбке и тем самым намекая Никите, что они снова встретились и на этот раз вряд ли расстанутся. Это чувство было с ним с подросткового возраста, с того самого времени, как все вокруг узнали какой он болезненный, ничтожный и слабый, когда мать ушла от них, а отец таскал его по клиникам, пытаясь сделать своего сына снова нормальным. Но таковым он, увы, не стал, лишь озлобился, оброс собственным панцирем, куда и спрятался, отгоняя от себя всех остальных, постоянно ругаясь с отцом, которому, в общем-то, тоже было тяжело и он пытался просто помочь своему сыну. Но Никита всегда был один. С того самого случая эпилепсии еще в школе. С самой первой клиники и с первых таблеток, которые отчетливо разделили его жизнь на «до» и «после». На плаву его поддерживали не мать, не отец, а Макс и позже Игорь, которые были единственными людьми на планете, что мотивировали его жить дальше, дышать и пытаться бороться. Хотя бы ради них. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Без этого никуда. Невозможно всю жизнь жить в ненависти к себе, цепляться за кого-то и думать, что этот человек останется с тобой навсегда. Люди имеют свойство уходить. Хорошие люди, как правило, делают это в два раза быстрее, испаряясь из твоей жизни как будто бы по щелчку пальцев. Так случилось и с Игорем. Он слишком быстро вошел в чужой, полный страхов и темных комнат мир, слишком быстро наполнил все своим смехом, улыбками и теплотой, но также быстро и исчез, просто решив отправиться туда, где его ждет лучшая и более привлекательная жизнь. Никита не винил Игоря. Все было правильно. Учеба в Германии оказалась куда важнее и нужнее, чем тот самый парень, которому когда-то Максименко писал наивные сообщения про «вечно» и «навсегда». Теперь ушел и Макс. Пускай лучший друг сам еще этого не понял, но вышло именно так. У Зарецкого всегда был кто-то ближе и дороже Никиты. Это было неизбежно и логично, но раз за разом убивало Орловского все сильнее и если он еще мог смириться с тем, что все внимание лучшего друга достается его семье, а теперь еще и работе, то Даня… Это действительно было больно и не потому, что Никита терпеть не мог Звягинцева, хотя это было именно так, а просто потому что, он смотрел на Макса и видел, что все — настал тот самый день, когда «лучший друг» для Зарецкого сменился на «любимый парень» и сам Никита теперь будет где-то на вторых ролях. И нужно было бы порадоваться, но эгоизм внутри, перемешанный с одиночеством и ненавистью ко всем тем, кто раз за разом отнимал у него любимых людей, не давали просто принять и отпустить, заставляя Никиту накапливать все это и ненавидеть себя еще сильнее. Хотя, наверное, глупо было обвинять учебу в Германии, семью Максима или Даниила в своем собственном одиночестве. Скорее всего, так было правильно и нужно, потому что последнее время единственное, что позволяло Никите чувствовать себя на плаву — это тишина. Та самая тишина, в которой он когда-то отчетливо слышал свои мысли и сходил от этого с ума, теперь была спасением. Тем более, когда ушел и Миша… Но он был единственным, кто сделал это не по своей воле, а под влиянием Никиты, который этого, как ни странно, хотел. Да, звучало дико, но в силу сложившейся ситуации только это казалось истинным выходом и решением проблемы. Никита знал, что тонет, он как будто бы видел себя со стороны, вспоминал все то, через что ему пришлось пройти, вспоминал скандалы с Игорем и Юрой на фоне своей болезни, вспоминал отца, что каждый день поливал помоями Юру и портил им жизнь лишь для того, чтобы отгородить этого парня от самого Никиты, а самое главное — он вспоминал себя… Те самые моменты, когда у него срывало крышу от биполярного расстройства. В один из таких приступов он мог спонтанно купить билеты и улететь в другой город или даже в другую страну, или же просто подняться на крышу, раскинуть руки в стороны и долго кричать о том, что он птица, тем самым напугав Игоря до смерти, как было всего лишь через два месяца после начала их отношений, или же под воздействием алкоголя и обострившейся болезни, просто пойти в клуб и на инстинктах переспать сразу с тремя парнями, будучи в отношениях с Юрой, а на утро помнить обо всем урывками и ненавидеть свою вторую сущность, которая просыпалась совершенно внезапно и делала его другим. Хотя, если говорить честно, то уже очень давно Никита не знал, какой он настоящий. Он не видел себя. Даже, когда болезнь отступала или притуплялась под воздействием таблеток, он не видел в зеркале себя настоящего. Как будто бы чужое лицо, чужое тело, чужая улыбка. Ему не принадлежало ничего, кроме больных, уставших мыслей и полного отвращения к себе. Именно поэтому, он и отпустил Мишу. Поэтому сделал все, чтобы тот просто ушел и оставил его в покое. Как бы там ни было, но Зареченков оказался не таким поверхностным и глупым красавчиком, которым раньше его считал Никита. Миша был намного глубже, он был настолько «его» человек, что Никите казалось будто бы он в параллельной вселенной, ведь никогда и никому не могло вот так просто повезти, особенно таким сломанным и больным неудачникам, как он сам. Все то время, что он провел рядом с Мишей, было самым счастливым воспоминанием в его жизни. Этот человек раз за разом заставлял Никиту чувствовать себя нормальным, заставлял забывать о болезни, собственных страхах и сомнениях. Миша делал все, чтобы он был счастлив: подстраивался под настроение Никиты, молчал, когда тот явно провоцировал парня на ссору и тем самым, ломал себя, раз за разом пытаясь заглушить их конфликты, которые давно зрели и только сегодня наконец-то вырвались наружу. Никита любил Мишу, именно поэтому и решил отпустить, просто для того, чтобы не видеть как родной человек раз за разом ломает себя лишь для того, чтобы угождать прихотям и капризам такого никчемного существа. Это все было слишком. Особенно для него. Резкий звонок в дверь заставил Никиту усмехнуться и устало прикрыть глаза. Интересно кто пришел? Хотя вариантов было немного, а если точнее — один. Вряд ли Миша решил бы снова переступить через себя и первый пришел бы мириться, Макс слишком занят Даней, чтобы хоть раз вспомнить о своем друге, так что оставался только один вариант — отец. Тот самый человек, которого Никита любил и ненавидел одновременно, потому что именно он когда-то первым за него схватился, отправил на лечение и делал все, чтобы его сын хоть чуточку походил на нормального, но в тоже время именно этот человек привил Никите жуткую ненависть к себе самому и наградил парня одной простой, но пугающей до невозможности мыслью: «От тебя всегда все уходят. Все, кроме меня.» — Какого черта ты тут лежишь и не отвечаешь на мои звонки?! — влетевший в комнату отец был зол и немного взволнован, а Никита просто лежал на кровати и думал о том, когда успел снова дать ему ключи от своей квартиры. — Чего тебе надо? — говорить ни с кем не хотелось, особенно с этим человеком. Никита лежал, смотрел в потолок и снова чувствовал, как тонет. С каждой секундой невидимая вода, состоявшая из пустоты и его собственных страхов, наполняла его тело все сильнее и сильнее. Каждую клеточку, каждый орган. Все. Теперь он состоял только из воды, той самой которая накопилась за все двадцать два года в его собственном гнилом болоте и теперь обрушилась на него полным осознанием своего конца. — Почему ты не брал трубку? — холодно спросил мужчина, внимательно глядя на сына. — Я звонил тебе двенадцать раз. Двенадцать, Никита! Неужели так сложно было просто ответить мне, я ведь волновался! — Волновался, серьезно? — усмехнулся парень, при этом не имея никакого желания не то, чтобы посмотреть на отца, а просто открыть глаза. — Ты не звонил мне несколько дней, а тут решил обо мне вспомнить. Что-то произошло? — Никита, с тобой все в порядке? — нахмурился отец, осторожно присев на край кровати и пытаясь хоть как-то достучаться до неподвижного сына, что лежал на кровати, улыбался в пустоту и выглядел кукольным, неживым, от чего мужчина даже поежился будто бы от холода и сделал глубокий вдох, надеясь, что хотя бы сегодня у них получится спокойно поговорить, а не свести все к очередному скандалу. — А тебе какое дело?! — ухмыльнулся Никита и распахнул глаза, с презрением глядя в такие же темные омуты напротив и при этом по-прежнему не чувствуя ничего, кроме пустоты и одиночества. Как бы там ни было, но теперь он всегда и везде был один. Даже рядом с отцом, вернее, тем более рядом с отцом. Единственный, кто спасал его все это время, кто заставлял его иногда чувствовать себя живым и нормальным — был Миша. Миша, который вот так глупо, по прихоти самого Никиты, ушел и теперь уже вряд ли вернется. — Я за тебя волнуюсь, Никита, — тяжело вздохнул мужчина, — как бы ты не думал, но я действительно за тебя переживаю. Кстати, где твой парень? — усмехнулся отец, с подозрением глядя на замершего сына. — Его больше нет, — улыбка вышла натянутой и совершенно не искренней, — я выгнал его. Сделал все так, как ты хотел. — Зачем? Резонный и логичный вопрос, но сейчас он почему-то не вызвал у Никиты никаких эмоций, кроме смеха. Громкого, надломленного и как будто бы мертвого. Этот самый смех был результатом накопленной усталости, боли и всей той желчи, что сейчас накопилась в нем и вылилась во все то, что произошло за этот длинный, но такой ужасный день. — А зачем мне держать рядом с собой того, кого ты у меня потом отнимешь? — усмехнулся Никита, снова прикрыв глаза. — Или же не ты, а моя болезнь, которая сделала меня заложником своего состояния и твоим вечным рабом, потому что мы оба знаем — мне нужны деньги, чтобы держать себя на плаву и мы оба знаем, что я никто без тебя. И, если меня это убивает, то тебе нравится наслаждаться своей собственной властью. — Никита, ты пил таблетки? — голос отца звучал хрипло, но не менее отвратительно. Он снова сводил с ума, заставляя парня уходить в себя еще сильнее, чтобы не слышать, не видеть и не чувствовать, чтобы не думать о том, что возможно и такое, что можно вот так сильно любить, презирать и ненавидеть своего собственного родителя. — Пил, — кивнул парень, усмехаясь, — на этой неделе я даже превысил дозу, пил вместо одной по две таблетки за один прием, итого — шесть за сутки. — Зачем?! — голос у отца задрожал и стал еще более нервным, что вызвало у Никиты очередной истерический смешок. Неужели действительно волнуется? — Мне казалось, что это улучшит мое состояние, — хмыкнул парень, распахнув глаза и снова бездумно глядя в потолок, — но, наверное, мне уже ничего не поможет. — Никита… — мужчина сделал глубокий вдох, явно собираясь с силами и все-таки решился продолжить: — наверное, ты просто слишком устал. Мне кажется, что тебе необходимо отдохнуть. Как ты смотришь на то, чтобы на две недели поехать в клинику в Израиле? Я уже давно хотел тебе предложить, но… — Снова хочешь запихнуть меня в психушку? — усмехнулся Орловский, выгнув бровь. — Неужели ты действительно думаешь, что через две недели после клиники, где я пролежу в компании психопатов и своих таблеток, я стану улыбчивым, милым и добрым, тем самым сыном о котором вы мечтали с моей мамочкой? Ты ошибаешься, папа. Единственное, чего ты добьешься этим — заставишь меня ненавидеть тебя еще сильнее. — Мне звонила твоя мать, — это был выстрел в голову, заставивший Никиту замолкнуть и с недоумением уставиться на не читаемое безэмоциональное лицо отца, — она решилась набрать меня просто потому, что хочет увидеть тебя. Она сейчас живет в Израиле, поэтому и предложила отправить тебя к ней. Возможно, это поможет всей нашей семье. — Ты ебанутый? — оскалился Никита, с ненавистью смотря на отца. — Она нас предала, а ты хочешь отправить меня к ней? — Я просто хочу тебе помочь, — выдохнул мужчина, после чего попытался взять сына за руку, но тот с силой оттолкнул его от себя и отсел еще дальше — на вторую половину кровати, — мне показалось, что общение с ней пойдет тебе на пользу. Тем более, она сама тебя искала и даже решилась позвонить мне ради тебя. Она сказала, что звонила тебе несколько раз, но ты не хочешь с ней разговаривать и сразу сбрасываешь звонки, как только слышишь ее голос. — Да, я не хочу общаться с ней, — холодно ответил парень, — она бросила нас и предала меня. Неужели ты думаешь, что я скучаю по ней? — Никита, я просто… — Хорошо, — улыбнулся Никита, при этом ощущая себя как будто бы в чужом теле. Сейчас действительно казалось, что самого его здесь нет. Он остался где-то далеко, в сегодняшнем утре, где он целовал спящего Мишу, обнимал его и даже не думал о том, что всего лишь через несколько часов Зареченков уйдет из его квартиры и, возможно, что навсегда, а вместо тепла, уюта и спокойствия, которое всегда приносил с собой этот человек, его квартиру наполнит холод и пустота — аура отца, которой Никита пропитывался все больше и больше с каждой секундой. — Что хорошо, Никита? — тут же напрягся мужчина, пытаясь понять, в чем же очередной подвох. — Я согласен поехать на лечение в Израиль, — усмехнулся Никита, а заметив как напрягся и замер от удивления отец, добавил: — согласен открыть бизнес вместе с Игорем, вроде бы тот до сих пор не против. Если это тебе поможет, то я могу даже снова с ним спать, надеюсь, подобное сблизит тебя и его папашку, дав тебе возможность подобраться к нему поближе, как ты и мечтаешь. Если уж мы оба геи, то я достойная партия для него, как ты считаешь? Они замолчали. Никита просто лежал и бездумно смотрел в потолок, при этом видя перед собой не навесной потолок и белые лампочки на нем, а раздраженное злое лицо Миши и его грубое: «Повзрослеешь, позвони». Но что делать, если Никита повзрослел еще в пятнадцать и теперь пытался попасть обратно в детство, скинув с себя оковы взрослого мужчины и снова став тем, кем он уже давно себя не чувствовал — беззаботным ребенком? — Что случилось, Никита? Честно говоря, такого вопроса Никита явно не ожидал, именно поэтому немного удивился и даже повернул голову в сторону мужчины, чтобы столкнуться взглядом с растерянными и грустными глазами — такими же, как и у него самого. Отца никогда не волновало его душевное состояние, самым важным было, чтобы Никита чувствовал себя лучше эмоционально и физически, чтобы у него не было приступов, эпилептических припадков и самое главное, чтобы он хотя бы иногда походил на человека, тем самым не убивая репутацию отца окончательно — это единственное, что его заботило. Ему было плевать, что чувствовал сын, лежа в дорогих клиниках совершенно один, было наплевать, когда Никита сходил с ума после отъезда Игоря в Германию и также было плевать на то, что он резал вены после того, как Юра его бросил. Отец ни разу не разговаривал с ним об этом. Никогда. Он только раз за разом спасал его, помещал в клиники и снабжал деньгами. В этом заключалась вся их любовь. Больше ничего не было. Только куча недопонимания, больницы, таблетки и стена между ними. Стена, которую Никита уже давно был не в состоянии разрушить. Они были чужими людьми, да, любили друг друга по-своему, но при этом не были связаны ничем, кроме родства. Никита не знал об отце ровным счетом ничего, как и тот о нем. Тогда к чему это искреннее: «Что случилось, Никита?». — Ты можешь радоваться, — усмехнулся Никита, устало прикрывая глаза, — похоже, и он тоже меня бросил. Не знаешь, почему все кого я любил меня бросают? Наверное, я действительно убогий и ничтожный. Именно так сказала мама, когда уходила от нас? Отец ничего не ответил, просто сделал глубокий вдох и комната снова погрузилась в тишину. Никита, в общем-то, и не ожидал ничего иного. Было бы странно и совершенно не реалистично, если бы его безэмоциональный и сухой в этом плане отец, решился бы заговорить со своим сыном о том, что было для них чем-то вроде запретной темы. Пускай отец и смирился с ориентацией сына, но отношения такие явно вызывали у него отвращение и, если Игоря он еще терпел, в силу того, кто был у Максименко отец, то Юра стал камнем преткновения, а Миша… Он окончательно поставил точку в отношениях Никиты, которых у парня теперь уж точно не будет. Никогда. — Ты даже не представляешь насколько сильно мне хочется сдохнуть, — Никита широко распахнул глаза и посмотрел в лицо замершего у его ног отца, что с ужасом смотрел на своего собственного сына, но по-прежнему молчал: — хочется просто взять нож и всадить себе в глотку, — продолжил Орловский, понимая, что уже банально не в силах остановиться, — или же прыгнуть с крыши, просто выйти на балкон, расправить руки и взлететь, тем самым хотя бы раз в жизни почувствовать себя свободным. Думаю, чувство свободы — это потрясающая вещь. Жаль, что я никогда его не испытывал… Ммм, знаешь, еще лучше утопиться в ванной. Я бы перерезал вены, но так уже делал, поэтому неинтересно. А вот набрать целую ванную воды, опустить в нее голову и заставить себя не дышать — это неплохое испытание для меня. Как думаешь, справлюсь? — Почему он ушел? Такой вопрос был неожиданным и снова застал парня врасплох. Никита к нему явно не готовился, именно поэтому он вздрогнул, принял положение сидя и с недоумением посмотрел на отца, что сидел сейчас на конце кровати и совершенно не напоминал парню того властного, жестокого и эгоистичного мужчину, которого парень видел все время. Теперь перед ним сидел уставший, измученный и совершенно ничего не понимающий человек, который давным-давно потерял своего сына. Еще семь лет назад, когда впервые отправил его одного в клинику в другую страну, когда приходил к нему два раза в месяц и не звонил ему неделями, оставляя испуганного, больного и ничего не понимающего подростка один на один со своей болезнью, а самое страшное — со своими демонами. И не то, чтобы Орловский его винил. Отцу тогда тоже было тяжело, ведь мама ушла от них именно из-за Никиты, а ее родитель любил больше всего на свете. Наверное, именно поэтому он и отгородился от сына, чтобы не срываться на него и не показывать и без того обессиленному ребенку все свое отчаянье, злость и ненависть к нему — к собственному сыну. — Это я во всем виноват, — Никита знал, что не имело смысла говорить с ним о том, что он никогда не понял бы и не принял, но сейчас впервые в жизни захотелось поделиться со своим близким человеком тем, что накопилось у него на душе — поделиться своей болью, — я просто слишком боялся того, что он тоже от меня уйдет, но из-за тебя. Ты не представляешь, как сильно я накрутил себя за все это время. После того самого нашего разговора, когда ты ударил меня, я понял, что смогу его потерять. По-настоящему. Я даже решился не изменять своего решения и уехать после учебы в США, но не стал ничего говорить Мише. Думал провести с ним эти несколько месяцев, а потом просто уехать. Но я не смог. Не смог, понимаешь?! Со мной никогда такого не было. Я постоянно думал только о себе и не переживал ни за кого, кроме Макса, а тут… Я правда влюбился в него, именно поэтому и не смог не рассказать ему правду. Мы решили, что справимся вместе. Он сказал, что не бросит меня и докажет тебе, что мы можем быть вместе. Мне нравилась его храбрость и его слова, но я прекрасно знал, что ты нас сломаешь. Ты бы никогда не принял Мишу и не потому, что он плохой, а потому что ты никогда не сможешь смириться со мной — со своим сыном. — Никита… — начал было отец, не читаемым взглядом глядя на парня, но тот жестом прервал его, понимая, что если сейчас упустит свой шанс высказаться, то вряд ли ему потом подвернется такая удача. — Я всю сознательную жизнь слушал только тебя, — усмехнулся парень, — послушай и ты меня, хотя бы один раз в своей жизни. Поверь, я не отниму у тебя много времени. Так вот… Я постоянно думал о том, как мне познакомить тебя с ним, как смягчить всю эту ситуацию, как заставить тебя оставить нас в покое. Из-за всего этого я жутко нервничал, снова несколько раз забыл принять таблетки, потом решил реабилитироваться, увеличил дозу и… Я снова начал врать. И ему, и себе. Всё это время я ходил нервный, злой и расстроенный, я закипал по-любому поводу и выливал на него всю свою злобу, свои страхи и сомнения. Миша понял, что со мной что-то не так. Он начал лезть мне под кожу, он до последнего не хотел ругаться со мной и был настолько трогательным, что мне действительно хотелось выпрыгнуть с балкона, лишь бы не водить его за нос. Я настолько сильно заблудился сам в себе, что соврал ему о том, что решился на встречу с тобой. Я сказал ему, что сегодня мы придем к тебе на обед. Мне даже пришлось разыграть перед ним сцену, что мы собираемся и что я недоволен его одеждой. Я сделал все, чтобы он ушел. Я сам спровоцировал нашу ссору, я выставил себя тем еще ублюдком, коим впрочем я и являюсь, я довел его до предела и в итоге решил проблему лучше всего — я просто заставил его меня бросить. Круто придумано, не правда ли? Вместо того, чтобы перестать жевать сопли и послать тебя к черту, вместо того, чтобы найти работу и перестать от тебя зависеть, я солгал ему и предал его, понимая, что ты никогда нас не примешь. Я не мог жить с ним и врать ему про Америку, но при этом оставаться рядом с ним я тоже не мог. Я знаю насколько я убог и ужасен, знаю, что он меня возненавидит, но это единственное, что я мог для него сделать. По крайней мере, так ты его хотя бы не тронешь и не сделаешь ему больно. Я могу быть, кем ты захочешь и готов делать, что ты захочешь. Я мог бы сбежать, мог бы начать жизнь заново, но я понимаю, что ты не оставишь меня в покое. Именно поэтому я согласен на все, что ты предложишь. В идеале, я бы конечно уехал к тете в Америку не мозолил тебе глаза, но знаешь, я согласен даже на бизнес. Только не трогай его. Пожалуйста. Никита замолчал и настороженно замер, глядя отцу прямо глаза в глаза и ожидая свой приговор, который уже давным-давно созрел в голове этого сурового и холодного мужчины, который всегда был кем угодно, но только не тем человеком, которому парень мог бы довериться или рассказать все то, что его мучает. Но именно сейчас Никита сделал это. Просто для того, чтобы поставить точку между ними. Раз и навсегда. Он принял решение и обратного пути уже точно не будет. — К черту Израиль и твою мать тоже, к черту, — хрипло произнес мужчина, снова положив свою руку рядом с ладонью Никиты, но при этом не стараясь накрыть ее своей, как в прошлый раз, — я позвоню в офис и возьму отпуск на две недели. Полетели отдохнем вместе? Когда и где мы последний раз отдыхали всей семьей? Никита замер и с недоумением посмотрел на отца, пытаясь понять, что именно он имеет ввиду и какого черта вообще говорит подобное. Это было совершенно не той реакцией, которую ожидал увидеть Никита после своих откровений. Зная отца, он ждал бурного скандала, криков и очередного удара по лицу, но уж явно не того, что происходило сейчас. Честно говоря, это совершенно сбивало с толку и Никита не понимал, как именно ему стоит себя вести. — Последний раз мы ездили в Италию, — осторожно начал парень, не мигая смотря на отца, — мне тогда было двенадцать и я даже чувствовал себя счастливым, потому что тебе наконец-то удалось выбраться в отпуск вместе с нами и мама не бросала меня на нянь, уходя по своим делам, а проводила время вместе с нами. — Тогда поехали в Италию, — выдавил из себя улыбку отец, при этом парень успел заметить насколько сильно он напрягся и побледнел, стоило только упомянуть об их матери. — Там сейчас холодно, — скривился Никита и все же решился спросить: — и зачем? Не проще просто запихнуть меня в больницу? Для чего все эти сложности? — Я устал так же, как и ты, — тяжело вздохнул мужчина, прикрывая глаза, — может быть, я и дерьмовый отец, но… Я боюсь за тебя. Я не знал, что могу причинить тебе столько боли и уж тем более, я не знал, что настолько сильно влияю на тебя. Я понимаю, что слишком поздно, но я хочу провести время с тобой. Мне кажется, это необходимо нам обоим. Я хочу быть рядом со своим сыном. Пожалуйста, Никита, давай просто отдохнем. Вместе. — А потом что? — осторожно спросил Никита, не веря своим ушам. — А потом мы вернемся в Москву и пойдем знакомиться с твоим Мишей, — выдавив из себя улыбку, ответил отец, — чувствую, теперь нам никуда от него не деться. А я… Я все-таки тебя очень люблю и не хочу потерять окончательно. После этого мужчина осторожно посмотрел на замершего от шока Никиту и все-таки накрыл своей рукой его ладонь, тем самым дав парню почувствовать такое необходимое тепло и успокаивая его почти забытой, но такой простой истиной: «Я здесь. Я рядом». И, наверное, этот самый момент действительно был первым за всю его жизнь, первым за все двадцать два года. Первым, когда Никита чувствовал себя не сиротой.